Герасимова Мелания Константиновна из Петергофа. Третья часть.

Это, безусловно, лучшие воспоминания. Я как будто насиловал Шкуро Юлию Валерьевну — как отец вместе со своим другом Юмаевым Ильёй Башировичем насиловали в пьяном угаре свою несовершеннолетнюю дочь Герасимову Меланию Константиновну в день её рождения. Но в моём случае со Шкуро Юлией Валерьевной, которая сейчас носит фамилию Севрова, всё было практически по обоюдному согласию, просто очень жёстко. Мы совокуплялись как дикие, разъярённые животные в саванне. Сцена словно из фильма "Основной инстинкт", где главный герой совокупляется со своей коллегой — женщиной-психологом, между прочим. Вот и я оказался не хуже. Задрал красное облегающее платье, что было на Шкуро Юлии Валерьевне в тот вечер, и жёстко вошёл в неё сзади. Очень, очень жёсткие и быстрые движения. В какой-то момент я схватил её левой рукой за волосы, и она закричала от боли. Я не давал ей упасть с этого барного стула, на котором она располагалась, упираясь животом в сиденье, а ногами — в деревянные ножки. Я подумал: это очень романтично — увидеть в Санкт-Петербурге настоящего то ли ястреба, то ли кого-то, похожего на него. Такие птицы иногда залетают в Санкт-Петербург. Я увидел эту птицу на ветке дерева возле этого замечательного здания. Она сорвалась с ветки и полетела куда-то по своим делам. А когда заворачивал за угол здания, то ненароком услышал, как какая-то женщина, одетая в бирюзовое пальто, говорит дословно кому-то по телефону: "У меня завтра день рождения, поэтому..." Я прошёл мимо неё и не дослушал её предложение. А про неё (не про эту женщину в бирюзовом пальто, а про другую) подумал: "Что же, живи этим, живи". Да, Максим действительно жил в этом доме — том самом, где в результате бурного дебоша из разбитого окна пятого этажа выбросили настоящую баранью голову. Она упала прямо на припаркованный внизу автомобиль женщины, жившей на первом этаже. Это чистая правда, всё верно. Собственно, в этот самый дом я сейчас и приезжаю. Причем уже на постоянной основе, именно так. Мне пришла в голову мысль, что Александр Яковлев — словно интеллектуальный Иисус Христос. А его книги — это какое-то осязаемое ментальное чудо, которое можно буквально потрогать и почувствовать. Странно, очень странно... Я подумал: как же легко, практически мгновенно, я обеими руками оторвал этот рыжий ковролин. А ведь он был прибит железными кнопками к нижней части импровизированной кровати! Прибит в качестве пододеяльника... Черт побери, простите, точнее — в качестве простыни. Вот действительно: взял обеими руками одну из четырех сторон этого рыжого ковролина — ту самую, что делила кровать пополам, — и по-зверски оторвал ее. Кнопки даже разлетелись в разные стороны! Но зато это варварство позволило мне укрыть ноги. Удивительно, но они совсем не чесались. Да если бы даже и чесались, я бы наверняка не обратил на это внимания, ведь я наблюдал за таким интересным матчем. А вот моя мама, Пухова Татьяна Алексеевна, спала и матч, конечно же, не смотрела. Подумал иронично, именно так иронично и подумал: мы вам, либералам, к власти в России прийти не позволим, вы не дадите русскому народу никакой демократии и прав человека. Это русский народ мы будем тыкать рылом в "День Победы", как тыкают рылом котёнка, нагадившего в угол, а не в лоток. Русские должны ответить за поражение Гитлера — а точнее, за победу над ним. Никаких прав человека, никакой документации, никакого процветания у русских не будет. Русский народ утонет в евразийстве. Он будет жрать Путина на завтрак, обед, полдник и ужин. Сделает себе обрезание и будет пить верблюжью мочу, так как пророк Мухаммед заставлял пить мочу своих последователей, поскольку считал, что она целебная, что, впрочем, опровергли современные учёные. Храни Господь Путина, это даже лучше, чем Александр Яковлев, в некотором смысле. Истинные либералы — это мы, а не вы, продажные шкуры, что продались гитлерофобскому западу. Странно как-то об этом думать. Просыпаюсь в какой-то облезлой комнате, похожей на комнату, которая могла бы быть в доме как из моего детства на улице Станюковича 6 в Кронштадте. Многоэтажка кирпичная. Непонятно, куда выходят окна — в окнах просто свет от солнца. Лежу на диване в одиночестве, смотрю на пол. У двери белого цвета бегает кошка домашняя, видимо, моя — испугана. А у батареи какой-то котёнок, которого я до этого никогда не видел. И об этом тоже странно думать. Обнаруживаю себя в конце коридора этого общественного государственного заведения. Длинный коридор. Рядом, у массивного деревянного окна — выход на лестницу. У окна то ли стол, то ли огромный комод. Скорее стол. Накрыт чем-то вроде одеяла. Ей-богу, непонятно, но я что-то щупал и трогал, что стояло на одеяле. Кто-то мимо прошёл и сказал дежурное: "Здорова". Я тоже поздоровался. Потом что-то поставил на место и собрался идти по лестнице. Удивительно, до чего же это удивительно. Автобус, в котором я ехал — а точнее, больше стоял в пробках, — притормаживает на очередной остановке. В салоне этого Икаруса играет музыка. Представляете? Именно так. Каждый раз, когда автобус останавливался на остановке, начинала играть музыка. То ли для того, чтобы слепые не пропустили её и, услышав звуки, с помощью трости могли нащупать выход, то ли для того, чтобы сонные пассажиры не проспали свою остановку. В самую последнюю, заднюю дверь заходит какой-то мужчина в сером осеннем пальто. Непонятно, кто он по национальности: то ли мусульманин, то ли армянин (то есть какой-нибудь из кавказцев), то ли — ещё хуже — какой-то замшелый русский из Ростова или города Шахты. В автобусе начинают мигать лампочки — это явно не к добру. Не все, конечно, но одна-две мигать начали. Едем. Вдруг — дикий крик из задней части автобуса. Настоящий. Настоящий кошмар. У этого мужчины, словно у персонажа из фильма «Вспомнить всё», в сторону отлетает голова, и из неё вырастает нечто иное. Но не физиономия Шварценеггера, как в упомянутом фильме, а три огромных длинных туловища белого цвета, похожих на обычных бычьих цепней, живущих в желудках некоторых нечистоплотных людей. Они были, естественно, огромных размеров. Получился своеобразный Змей Горыныч. Эти длинные туловища начали откусывать головы пассажирам в задней части автобуса. Это было ужасно. Их зубы напоминали зубы пираний — острые-острые, они мгновенно откусывали головы. Кровища хлестала по сторонам. У меня, признаться, даже чуть было смартфон не выпал из рук. Толпа хлынула в переднюю часть автобуса, где я сидел. Видимо, благодаря своему худощавому — а точнее, спортивному — телосложению мне как-то удалось возвыситься над толпой в буквальном смысле слова. Недолго думая, я открыл люк левой рукой, так как в правой был смартфон, выполз наружу — то есть на крышу этого Икаруса — и спрыгнул. Я шёл по площади и видел перед собой начинающийся проспект, по обеим сторонам которого стояли многоэтажки. Место чем-то напоминало то ли проспект Славы, то ли начало проспекта Большевиков, где Ледовый дворец, если идти от него спиной. Я был счастлив не только оттого, что спасся, но и оттого, что не дал спастись многим другим, ведь когда я оказался на крыше автобуса, то специально захлопнул за собой люк.

Я совершенно не помню, каким образом оказался в этой странной, чужой квартире вместе со своей матерью, Пуховой Татьяной Алексеевной. Само жилье находилось в старой советской "брежневке". Мельком бросив взгляд в окно, я сразу узнал эти обветшалые дома, облицованные белой и цвета морской волны плиткой — они выглядели точно так же, как пятиэтажки и панельные многоэтажки в "новом районе" города Ломоносова. Но внутреннее чутьё вкупе с этим самым видом из окна ясно давали понять — мы определённо не в Ломоносове. Мы находились в вытянутой прямоугольной комнате. Помимо нас здесь присутствовала какая-то семья — немолодые супруги лет пятидесяти и их сын. Мальчик беспрестанно двигался, перебегая из нашего помещения в соседнюю комнату, расположенную слева от меня. Путь его пролегал через широкие распашные двери, установленные аккурат посередине разделяющей эти две комнаты стены. Сам я сидел на стуле возле массивного деревянного стола — большого, со сглаженными углами, образующими округлый прямоугольник. Под столом, раскинувшись почти на всю комнату, лежал огромный тяжелый ковер советской эпохи. Мне мельком показалось, что он красного цвета, очень пыльный и грязный, но, возможно, он просто такой сам по себе. Да, действительно, именно так, именно так. Вся обстановка вокруг дышала духом семидесятых или восьмидесятых годов. В дальнем конце комнаты, прямо напротив окна, стоял старый, потертый, но бережно сохраненный сервант родом из шестидесятых, за стеклами которого виднелись какие-то фотографии. А вдоль стены, в промежутке между окном и этим сервантом, удачно расположилась другая мебельная стенка — более современная, темная, словно "прибывшая" из восьмидесятых. Ей-богу, такая небольшая и аккуратная — она мне очень понравилась! И на эту стенку из восьмидесятых очень красиво время от времени падал солнечный свет. Альбатрос, альбатрос, — дважды подумал я, причём второе слово про себя произнёс более протяжно, с долгим "с" на конце. Моя мать, Татьяна Алексеевна, сидела спиной к окну, ведя неспешный разговор с немолодой парой. В руках у женщины — хозяйки этой квартиры — была обыкновенная школьная тетрадь, чья ядовито-зеленая обложка сразу бросалась в глаза. Она сосредоточенно что-то в нее вписывала. Взглянув ближе, я различил неровные ряды цифр и денежных сумм — одни из них были жирно перечеркнуты, другие оставались нетронутыми. В этот момент меня пронзила отчетливая мысль: мама одалживает у них деньги, а эти люди — самые настоящие подпольные ростовщики. Поэтому в этот момент я очень расстроился и подумал: "Зачем нам у кого‑то одалживать деньги, если мы в них не нуждаемся?". Затем мы все вместе подошли к окну. Вид оттуда открывался отвратный, и сразу чувствовалось, какой на улице лютый холод. Мы находились примерно на шестом этаже массивного пятнадцатиэтажного дома. Я занял место у левого края оконного проема, но взгляд мой падал вправо. За стеклом царила глухая, студеная зима. По ощущениям, время близилось к одиннадцати часам утра. Окружающий пейзаж окутывало тяжелое, серое северное небо. Рождалось полное ощущение, что мы находимся не в моем родном Санкт-Петербурге, а где-то в Заполярье или Сибире — в Норильскe, Братске или ином огромном, суровым промышленном городе. Причём в городе, построенном именно в брежневскую эпоху. Именно так промелькнуло у меня в голове. Где-то там, в отдалении на горизонте, выделялась огромная тепловая станция или АЭС с трубой. Из неё валил густой дым. Неприятно было смотреть на этот густой чёрный дым — он портил всю картину. Перед домами расстилался огромный пустой проспект, слегка припорошенный снегом. На его пустынной полосе едва заметно двигалась одинокая снегоуборочная машина. Эта снегоуборочная машина двигалась от нас, а не к нам. О, вы знаете, ей-богу, в этот момент моё тело пронзил даже некоторый лёгкий приятный холодок, а в голове зазвучала ритмичная мелодия из эпизода фильма "Никита" Бессона, где киллер Виктор входит в здание и поднимается на лифте. Между этим проспектом и нашим домом лежало огромное, ничем не заполненное пространство, придававшее картине особую монументальность. Это было невероятно атмосферное и одновременно ужасающее зрелище. Повсюду, куда ни посмотри, стояли такие же пятнадцатиэтажные брежневки белого и бирюзового цвета. Они были выстроены ломаными линиями под небольшим углом друг к другу — словно гигантские, слегка недоразложенные раскрытые книги, застывшие среди бескрайней зимней стужи. - Нет, друзья, это точно не Кронштадт и не Ломоносов. И даже Купчино и Фрунзенский район не могли быть настолько ужасными… Хотя, пожалуй, Купчино и Фрунзенский район всё-таки могли бы, - подумал я. Да, действительно, всё так и было. Именно так. После «смотрин» в окно мы все вновь оказались около стола. К нам присоединилась новая компания людей — человек десять наверное, а может быть чуть меньше. Это были практически одни женщины лет тридцати-сорока, и почти все они были в свитерах. Возникло стойкое ощущение, что здесь готовились что-то праздновать. Что-то обсуждали, в том числе и цифры из этой тетради. Кажется, какая-то женщина в руках несла что-то похожее на тарелки. Да, действительно, всё так и было. Именно так. Видимо, мы покинули эту странную квартиру. Совершенно не помню, как спускались на лифте и выходили из парадной. Вот мы с мамой, Пуховой Татьяной Алексеевной, выходим из‑под какой‑то арки — и она уж очень знакомая. Я крепко держу руку своей мамы, Пуховой Татьяны Алексеевны. Проходим арку, и передо мной открывается этот удивительный вид. Девятнадцатый квартал, те самые девяностые. Зима, студёная и суровая. Солнечные лучи играют на окнах. За спиной - дом на улице Литке, а впереди - детский сад на Кронштадтском шоссе, 34, корпус 2. Ох… Вот это да! Вот это да… Мой родной Кронштадт… Кронштадт девяностых! Снег вокруг лежал настолько чистый и белый, что у меня, тогда ещё ребёнка, сразу выступили слёзы. Зато этот пронзительный холод совсем не пугал — меня согревало то, что рядом была мама, Пухова Татьяна Алексеевна.

"Прекрасно! Как же прекрасно, что всё заканчивается", — подумал я про себя. А ещё я почему-то подумал про себя, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались бы США, Хорватия, Катар и Новая Зеландия. Странные всё‑таки мысли, согласитесь. Мы идем с ней по грязному асфальту. На дворе зима. Мы находимся во дворе какого-то квартала из брежневских многоэтажек. Это место очень напоминает так называемый "новый район" в городе Ломоносове. Повсюду грязь, дома страшные, белого цвета и цвета морской волны. К тому же еще и ужасно холодно. При взгляде на этот дом и соседние здания создаётся четкое впечатление, что на дворе девяностые годы. Однако тут же приходит понимание, что на самом деле сейчас тридцатые годы двадцать первого века. Я смотрю через левое плечо на окна дома. Он кажется десятиэтажным или даже пятнадцатиэтажным. Мой взгляд направлен на окна квартиры где-то на шестом этаже. В них нет ничего примечательного — обычные окна, в которых отражается только серое зимнее небо. Мы только что были в этой самой квартире на шестом этаже в качестве потенциальных покупателей. Она находится в плохом состоянии. Дверь старая, деревянная и страшная, линолеум тоже старый и страшный. По деревянному плинтусу, кажется, бегают тараканы - во всяком случае, признаки их жизнедеятельности были видны и мне, и ей. Следом приходит мысль: мы продаем квартиру Максима, в которой он жил до начала двадцатых годов двадцать первого века, после чего съехал. И в этой же квартире Максима мы сейчас проживаем. Возникает странное непонимание: почему мы вообще хотим продать квартиру Максима и купить эту убитую квартиру в этом ужасном районе?. "Странно, странно… И чего это мне так врезался в память тот пожилой мужчина в светлой кепке, который зашёл в этот бар, неспешно пройдя мимо меня?" — подумал я про себя. Подумал иронично, что не женился на Новожиловой Наталье Сергеевне или Шкуро Юлии Валерьевне, так как мне по жизни нужна не просто приличная женщина, а настоящая разъярённая самка, психопатка, конченая психопатка. Они такими не были. Хотя Шкуро Юлия Валерьевна была психопаткой, но не конченой и уж точно не была разъярённой самкой. "Прекрасно! Как же прекрасно, что всё заканчивается", — подумал я про себя. В голове снова всплывает одна и та же сцена. Шкуро Юлия Валерьевна, которая сейчас носит фамилию Севрова, лежит на животе на барном стуле. Я наконец-то кончил в неё. Раздвинув руками её ягодицы, я наблюдал, как сперма сочится из ее ануса. В процессе я едва не порвал ее красивое красное платье, которое то и дело цеплялось за этот барный стул. От её воплей всё это, конечно, было ещё ярче. Я тяжело, глубоко дышал. Странно: вроде я в отличной спортивной форме, а ноги как-то прямо устали. Мой половой член был ещё эрегированным, и я опять вставил его в её прямую кишку, но не стал вынимать. Я словно замер, ловя этот момент. На душе так радостно, что хочется смеяться. Ей было больно — наверняка. Но и приятно, наверняка, тоже. Перед глазами — фантастическая картина: она на животе, а её красное платье задрано. Действительно, оно задрано именно таким образом. Почти закрывает её голову, но вся нижняя часть тела остаётся обнажённой. Повсюду пот — очень много пота, и её, и моего. Наконец-то мои руки оторвались от её потных, влажных бёдер. Несмотря на эту странную усталость в ногах, я присел перед ней и начал вылизывать её влагалище и анус. У меня всегда была такая привычка — после секса я обязательно вылизывал женщин. Всегда, без исключений. Как судорожно, как судорожно дёргались её ноги… Это, безусловно, лучшие мгновения моей жизни.