Хофэкуотибекуд. Часть четвертая.

От этой её будничности холодок пробегал по спине. Контраст бил не криком, а тишиной: безупречные манеры, тонкий фарфоровый лоск — и абсолютное равнодушие там, где любого другого просто разрывало бы на части. Парадоксально, да? Ну что же, бывает. Опять, опять об этом думаю. Естественно, это не любовь. Просто эстетика. Просто секс — и ничего больше. И всё случилось в первый же день знакомства — так бывает. Так и произошло между Нарышкиной Кристиной Алексеевной и Бенией Валерьяном Нугзаровичем. Просто секс — и ничего больше. Они смотрели друг на друга так, как смотрят на вещь, которую уже мысленно забрали себе: жадно, но без трепета. Как два хищника, которые почуяли друг в друге не душу, а ритм, запах, движение. Вспышка, искра — и тишина после. И снова повторяю: не любовь. Просто эстетика. Просто химия. Точка. Любовь — это другое. Любовь — это другое. Я вспомнил Анатолия Голова, депутата от партии "Яблоко". В конце лета 2019 года у него тяжело заболела жена. Для него политика сразу отошла на второй план: он отменял мероприятия, перекраивал плотный график и практически каждый день ездил к ней в больницу в Сестрорецк. Когда он сам начинал говорить о жене, его голос менялся. В нём появлялся трепет, который невозможно сыграть. Никакого пафоса, никакого желания казаться сильным. Только усталость, тревога и нежность. И вдруг представил: а если бы Анатолий Голов был членом "Единой России"? Не стыкуется. Не стыкуется. Совсем. Всё это было не для камер. На контрасте сразу вспомнился Путин, когда он во время какой-то предвыборной кампании вдруг начал рассказывать, как у него собака ощенилась. С ним иногда бывает: накатит усталость, тревога — и он начинает нести какую-то ерунду, только жестко, без всяких там нежностей. Он ведь и про Пескова как-то публично сказал: мол, тот иногда такую чушь несёт, что диву даёшься. Опять, опять об этом думаю. Странная, странная эта Нарышкина Кристина Алексеевна. Вроде и женщина культурная, воспитанная, а — эскортница. И при этом готова лечь в постель в первый же день знакомства.

"Тонкий фарфоровый лоск! Тонкий фарфоровый лоск!" — подумал я дважды. Я опять вспомнил про эту женщину — которая, как я однажды нелепо и слишком приземлённо выразился, "занималась водоснабжением", заставив её искренне посмеяться над моей непрофессиональной формулировкой. Мысли эти заняли меня в обычном пассажирском автобусе. Ехал, погружённый в себя, и вдруг по правую руку увидел точку своего назначения — торговый центр. Пробрался к выходу, к кабине водителя, и вышел в некоторой неоправданной спешке. Ни единого солнечного луча. Ни единого солнечного луча. Осеннее небо, какое-то светло-фиолетовое, казалось — вот-вот пойдёт мелкий дождичек. Фасад торгового центра показался на удивление знакомым: он чем-то напоминал и "Ледовый дворец" у станции метро "Проспект Большевиков", и торговый центр "Ракета" в Петергофе, и "Балканию Нова" в Купчино. При этом оставалось странное чувство, будто поездка вышла спонтанной и бесцельной — словно решение приехать сюда возникло само собой. Внутри этого здания не было той атмосферы, что снаружи, где пространство из-за отсутствия высоток больше напоминало огромную площадь — будто торговый центр построили в чистом поле, а мимо просто проложили небольшое шоссе. Никаких высоких потолков. Никаких эскалаторов. Никаких больших пространств. Всё это гораздо больше походило на бесчисленные маленькие торговые отделы — что-то вроде дома быта в Кронштадте в конце девяностых — начале двухтысячных. Вдруг увидел себя в отражении одной из бесчисленных витрин и удивился: одет как-то по-бомжатски. Простая короткая чёрная куртка, какие-то мятые синие брюки... Кроссовки, правда, дорогие, фирменные, и это заметно. Захожу в какой-то строительный отдел. Здесь обычная прилавочная торговля — не супермаркет, где берёшь корзинку и сам выбираешь товары. Впереди — длинный прилавок во всю стену. На самом деле эта стена — стеклянный фасад здания, и сквозь неё видно улицу; это примерно второй этаж. За прилавком, спиной к прозрачному фасаду и лицом ко мне, стоит продавец — мужчина лет сорока пяти – пятидесяти. Что-то спрашиваю у него про товар. Вместо ответа он начинает писать на бумажке — обычном тетрадном листке в клеточку. Разглядев на бумажке название улицы и дом 24, говорю ему: "О, я тоже когда-то имел отношение к этой улице, в частности к дому 22", — но пояснять, жил ли там, не стал. Продавец невероятно удивился. Встретить кого-то, кто связан с этой же улицей, для него было чем-то совершенно невероятным. Узнав всё, что хотел, про интересующий меня товар, покупать его, однако, не стал — вспомнил, что в кармане нет денег. Пока продавец по-прежнему оставался в некотором замешательстве от того, что случайный покупатель в моём лице ранее имел отношение к улице, название которой было написано на его листке, лежавшем на прозрачном прилавке перед ним, — ушёл по-английски. "Контраст бил не криком, а тишиной. Контраст бил не криком, а тишиной", — подумал я дважды. И действительно так и есть. Я даже восхищён ею: так стойко и достойно претерпевать глобальные жизненные неудачи — на это способен не каждый. Как она сама мне однажды сказала философски: "Самое страшное — это не в ж@пе оказаться, самое страшное — это начать в ней обживаться". Опять тень сомнения. Опять тень сомнения. Подумал: нет, это неудачный вариант. Хорошо, что на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе не оказались сборные Франции, Колумбии, Египта и Кюрасао. Акварельное небо. Акварельное небо. По левую руку за окном — всё то же небо. И всё так же нет дождя. Еду в комфортабельном полупустом автобусе. Как будто проснулся. По правую руку — недовольная женщина лет двадцати пяти в синем пальто. Оказывается, сильно к ней прижался. И действительно: как-то далековато отодвинулся от окна. Извинился. Отодвинулся от сидящей справа женщины и прижался к окну левой стороной тела. Попытался вновь заснуть, но не получалось. "Тонкий фарфоровый лоск! Тонкий фарфоровый лоск!" — подумал я дважды. Иногда этот фарфор разбивался — это правда, но от безысходности приходилось склеивать его вновь. Вновь приходилось брать себя в руки и терпеть, преодолевать, идти дальше на автомате. О, что это? Автобус начал неожиданно вилять из стороны в сторону и выехал на встречную полосу — благо ни с кем не столкнулся. Там, на встречке, он и затормозил прямо у остановки, которая была предназначена для транспорта, едущего в противоположную сторону. Однако колёса автобуса так неудачно соскользнули с поребрика, что он сильно накренился и завалился левым боком прямо на эту остановку — как раз той стороной, у окна которой сидел. Начались бешеные, панические крики. Удалось вылезти из завалившегося автобуса самым первым, однако помогать выбираться остальным не было никакого желания — умышленно не стал этого делать. Больше интересовал багажник автобуса: из него на землю действительно вывалился багаж абсолютно всех пассажиров. Встаю на колени и судорожно шарю руками по всем вещам, по всем чемоданам. И вдруг — бинго! Ура! Вот они, документы. В целости и сохранности. Лишь немного помятые. Беру большую часть из них и неаккуратно, торопливо засовываю во внутренний карман куртки. В этот момент ко мне подходит какая-то женщина — пассажирка, которая тоже уже успела самостоятельно выбраться из опрокинувшегося автобуса. Что-то мне говорит, но я вообще не понимаю её, так как все мои мысли заняты этими документами. Говорю ей: "Всё в порядке, никто не погиб. Я многим уже помог. Водитель уже пришёл в себя и просил найти документы. Сейчас вот-вот приедут МЧС, скорая помощь и ГИБДД". Решил не брать оставшиеся какие-то непонятные квитанции и оставил их валяться среди этих распотрошённых мною чемоданов. В общем, отошёл от женщины. Обошёл перевёрнутый автобус и ретировался по-английски. Спешно пошёл от этой остановки вдоль дороги — в ту сторону, откуда ехал, в сторону этого торгового центра, в котором был часом ранее. По правую руку тянулись лесопосадки и осенние лысые деревья, по левую — собственно дорога. Вдруг вспомнилось: когда довелось судорожно шарить руками по документам, разложенным на чьих-то чемоданах, которые валялись прямо на земле на фоне перевёрнутого автобуса, среди бумаг промелькнул и тот самый листок из строительного магазина, с названием улицы и домами 22 и 24. Если это так, то получается, что уходя из строительного магазина, пока продавец на что-то отвлёкся или пребывал в замешательстве, я умышленно забрал с собой этот тетрадный листок. Опять тень сомнения. Опять тень сомнения. Подумал: нет, это неудачный вариант. Хорошо, что на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе не оказались сборные Нидерландов, Швейцарии, Южной Африки и Ирака. Я шёл недолго вдоль этих лесопосадок и лысых деревьев. И вот по правую руку увидел каменное двухэтажное здание красного цвета. Начал внимательно всматриваться в это здание. Его архитектурный облик казался смутно знакомым. Он напоминал мне сразу два здания: первое — в Сестрорецке, на улице Володарского, дом 1, а второе — в Петергофе, на Санкт-Петербургском проспекте, 49/9. Прошёл мимо этого здания — и по правую руку увидел огромную автобусную остановку. Я замер перед этой огромной, неестественно длинной автобусной остановкой. Вдоль неё, метрах в шести друг от друга, стояли несколько старых железных коробок с длинными деревянными скамьями внутри — точно такие же остановки я помнил с детства, по девятнадцатому кварталу в Кронштадте. Позади — ни единого здания. Голый горизонт, и всё. О, что это? О, что это? Я опустил взгляд и замер: с моих ног сползли носки. До меня с ужасом дошло, что всё это время я шёл босиком, в одних носках, а вовсе не в кроссовках. "Что ж, — подумал я, — придется дождаться автобуса и потом ехать на нем прямо в этих носках". Благо, на проезд деньги были. Я вспомнил, как шарил по чужим чемоданам в поисках документов, наткнулся на деньги и забрал их себе на всякий случай. Вот этот случай и настал. Я перепроверил: деньги действительно оказались в правом кармане моих брюк. На остановке стоял какой-то пьяный мужчина славянской внешности, лет сорока пяти или пятидесяти, в красном пуховике. Проходя мимо, я зачем-то решил ударить его кулаком по лицу. Получилось плохо: я промахнулся. Он в ответ тут же попытался ударить меня то слева, то справа, но тоже ни разу не попал. Я решил побыстрее отойти от него. Мужчина так и остался стоять на месте, матерясь что есть сил.

А она говорит: "Ах, я [цензура] Вопрос. Возник вопрос: русский народ — это такая форма жизни или это такая форма смерти? Ответ в моей голове сформировался сам собой — холодный, взвешенный и неотвратимый. Конечно же, второе. Для белого европейца тысячелетняя практика доказала: это форма смерти. Но даже если бы русский код пустил корни в монголоида, итог сегодня был бы абсолютно тем же. Дело не в субстрате — эта цивилизационная ДНК везде несет универсальный финал. Есть дикое раздражение ко всем этим Николаям Вторым, Горбачевым и Головым. К людям, которые любили своих жен. Любовь вообще, как прямо говорят психиатры, — это просто психическое заболевание. Есть. Есть неприязнь к тем, кто желает для русских чего угодно, кроме ада. Есть. Но я сказал ей: "Нет, ты не курица и тем более не [цензура] это моя вина, и я всё исправлю". Задумался. Задумался об этом. Я безусловно на стороне Путина и на стороне России, ведь они уничтожают русский народ. Искренне и по-настоящему. И я не люблю Зеленского. Пока путинский спецназ "Ахмат" вырезает русских на Донбассе и очищает эту землю от них, Зеленский спасает и эвакуирует их на Украину. Безумие. Это безумие. Это предательство рода человеческого. "Ох уж этот редактор цифрового контента", — подумал я. Думая о глобальном — о Путине, о масштабных тектонических сдвигах в стране, о жесткой, монолитной и системной работе структур вроде "СЭБ ФСБ", которые прямо сейчас перетряхивали правила игры на самом верху, — я вдруг отчетливо понял одну вещь. Если режим способен железной рукой наводить свой порядок и зачищать старые, отжившие схемы, то и я способен навести этот порядок в масштабах собственной судьбы. В моем действии не было безумия, мистического очищения кармы или глупого импульса. Это был холодный расчет и осознанное сожжение мостов. Мой личный стоп-сигнал для самого себя. Этот вечер ощущался как настоящий закат прошлой жизни: старые смыслы выцветали, как предзакатное небо над Невой. Мой личный "СЭБ" внутри моей головы прямо сейчас проводил свою главную спецоперацию: ликвидировал хаос, отсекал лишнее и закрывал старые уголовные дела против самого себя. Задумался. Задумался об этом. Тогда, выйдя из торгового центра после посещения строительного магазинчика, почему-то поехал не назад, а дальше. Причем в очень комфортабельном автобусе, похожем на "Хёндэ", на которых в Санкт-Петербурге часто возили рабочих на автозаводы. Точно такой же доводилось видеть в родном Кронштадте в середине десятых годов. Не хочу, чтобы меня вновь донимала идея о том, что в одной группе на чемпионате мира по футболу 2026 года могли оказаться Аргентина, Турция, Катар и Марокко. "Боже мой, боже мой, опять я не туда нажала", — сказала она мне, но я подошёл и всё исправил. Задумался. Задумался об этом. Как мизантроп я безусловно восхищаюсь пророком Мухаммедом, Сталиным, Путиным, Лениным, Торквемадой, Македонским и Гитлером. Но когда речь заходит о евреях, восхищение заканчивается. Хотя, казалось бы, евреи придумали коммунизм, христианство и ислам, которые уничтожили три миллиарда человек. Парадокс? Нет. Все просто. Гитлер, который для меня словно господь бог, словно настоящий интеллектуальный гений, не любит евреев. Значит, и я их тоже не люблю. Но я не конечный мизантроп, и я не только мизантроп. Безусловно, в моей поддержке России и Путина есть логика: если Россия уничтожит русских, то и сама сгинет. А значит, одна шестая часть суши если и не будет спасена — ведь мусульмане из Средней Азии и Кавказа, которые придут на смену, ничем не лучше, — то по крайней мере получит шанс на возвращение из ада. С русскими такого шанса нет по определению. Сел. Сел за стол, открыл ноутбук и чистым, сфокусированным взглядом посмотрел на экран. Меня зовут Пухов Александр Олегович. Время пришло. Пора делать главное. Пора строить свою собственную, реальную жизнь. Больше никаких призраков и сослагательных наклонений. Закат прошлой жизни завершился. Воздух в комнате как будто стал легче. Раздражитель, который уводил меня от реальности в мир бесплодных фантазий, исчез. Больше нет футбольной аналитики в моей голове — чемпионат мира 2026 года окончательно стал историей. Эти фантазии были тяжелой, зависшей фоновой программой, которая намертво блокировала мою систему. Пора было прекращать этот цирк. Экран погас.