Хофэкуотибекуд. Часть третья.

Я совершенно не помню, каким образом оказался в этой странной, чужой квартире вместе со своей матерью, Пуховой Татьяной Алексеевной. Само жилье находилось в старой советской "брежневке". Мельком бросив взгляд в окно, я сразу узнал эти обветшалые дома, облицованные белой и цвета морской волны плиткой — они выглядели точно так же, как пятиэтажки и панельные многоэтажки в "новом районе" города Ломоносова. Но внутреннее чутьё вкупе с этим самым видом из окна ясно давали понять — мы определённо не в Ломоносове. Мы находились в вытянутой прямоугольной комнате. Помимо нас здесь присутствовала какая-то семья — немолодые супруги лет пятидесяти и их сын. Мальчик беспрестанно двигался, перебегая из нашего помещения в соседнюю комнату, расположенную слева от меня. Путь его пролегал через широкие распашные двери, установленные аккурат посередине разделяющей эти две комнаты стены. Сам я сидел на стуле возле массивного деревянного стола — большого, со сглаженными углами, образующими округлый прямоугольник. Под столом, раскинувшись почти на всю комнату, лежал огромный тяжелый ковер советской эпохи. Мне мельком показалось, что он красного цвета, очень пыльный и грязный, но, возможно, он просто такой сам по себе. Да, действительно, именно так, именно так. Вся обстановка вокруг дышала духом семидесятых или восьмидесятых годов. В дальнем конце комнаты, прямо напротив окна, стоял старый, потертый, но бережно сохраненный сервант родом из шестидесятых, за стеклами которого виднелись какие-то фотографии. А вдоль стены, в промежутке между окном и этим сервантом, удачно расположилась другая мебельная стенка — более современная, темная, словно "прибывшая" из восьмидесятых. Ей-богу, такая небольшая и аккуратная — она мне очень понравилась! И на эту стенку из восьмидесятых очень красиво время от времени падал солнечный свет. Альбатрос, альбатрос, — дважды подумал я, причём второе слово про себя произнёс более протяжно, с долгим "с" на конце. Моя мать, Татьяна Алексеевна, сидела спиной к окну, ведя неспешный разговор с немолодой парой. В руках у женщины — хозяйки этой квартиры — была обыкновенная школьная тетрадь, чья ядовито-зеленая обложка сразу бросалась в глаза. Она сосредоточенно что-то в нее вписывала. Взглянув ближе, я различил неровные ряды цифр и денежных сумм — одни из них были жирно перечеркнуты, другие оставались нетронутыми. В этот момент меня пронзила отчетливая мысль: мама одалживает у них деньги, а эти люди — самые настоящие подпольные ростовщики. Поэтому в этот момент я очень расстроился и подумал: "Зачем нам у кого‑то одалживать деньги, если мы в них не нуждаемся?". Затем мы все вместе подошли к окну. Вид оттуда открывался отвратный, и сразу чувствовалось, какой на улице лютый холод. Мы находились примерно на шестом этаже массивного пятнадцатиэтажного дома. Я занял место у левого края оконного проема, но взгляд мой падал вправо. За стеклом царила глухая, студеная зима. По ощущениям, время близилось к одиннадцати часам утра. Окружающий пейзаж окутывало тяжелое, серое северное небо. Рождалось полное ощущение, что мы находимся не в моем родном Санкт-Петербурге, а где-то в Заполярье или Сибире — в Норильскe, Братске или ином огромном, суровым промышленном городе. Причём в городе, построенном именно в брежневскую эпоху. Именно так промелькнуло у меня в голове. Где-то там, в отдалении на горизонте, выделялась огромная тепловая станция или АЭС с трубой. Из неё валил густой дым. Неприятно было смотреть на этот густой чёрный дым — он портил всю картину. Перед домами расстилался огромный пустой проспект, слегка припорошенный снегом. На его пустынной полосе едва заметно двигалась одинокая снегоуборочная машина. Эта снегоуборочная машина двигалась от нас, а не к нам. О, вы знаете, ей-богу, в этот момент моё тело пронзил даже некоторый лёгкий приятный холодок, а в голове зазвучала ритмичная мелодия из эпизода фильма "Никита" Бессона, где киллер Виктор входит в здание и поднимается на лифте. Между этим проспектом и нашим домом лежало огромное, ничем не заполненное пространство, придававшее картине особую монументальность. Это было невероятно атмосферное и одновременно ужасающее зрелище. Повсюду, куда ни посмотри, стояли такие же пятнадцатиэтажные брежневки белого и бирюзового цвета. Они были выстроены ломаными линиями под небольшим углом друг к другу — словно гигантские, слегка недоразложенные раскрытые книги, застывшие среди бескрайней зимней стужи. - Нет, друзья, это точно не Кронштадт и не Ломоносов. И даже Купчино и Фрунзенский район не могли быть настолько ужасными… Хотя, пожалуй, Купчино и Фрунзенский район всё-таки могли бы, - подумал я. Да, действительно, всё так и было. Именно так. После «смотрин» в окно мы все вновь оказались около стола. К нам присоединилась новая компания людей — человек десять наверное, а может быть чуть меньше. Это были практически одни женщины лет тридцати-сорока, и почти все они были в свитерах. Возникло стойкое ощущение, что здесь готовились что-то праздновать. Что-то обсуждали, в том числе и цифры из этой тетради. Кажется, какая-то женщина в руках несла что-то похожее на тарелки. Да, действительно, всё так и было. Именно так. Видимо, мы покинули эту странную квартиру. Совершенно не помню, как спускались на лифте и выходили из парадной. Вот мы с мамой, Пуховой Татьяной Алексеевной, выходим из‑под какой‑то арки — и она уж очень знакомая. Я крепко держу руку своей мамы, Пуховой Татьяны Алексеевны. Проходим арку, и передо мной открывается этот удивительный вид. Девятнадцатый квартал, те самые девяностые. Зима, студёная и суровая. Солнечные лучи играют на окнах. За спиной - дом на улице Литке, а впереди - детский сад на Кронштадтском шоссе, 34, корпус 2. Ох… Вот это да! Вот это да… Мой родной Кронштадт… Кронштадт девяностых! Снег вокруг лежал настолько чистый и белый, что у меня, тогда ещё ребёнка, сразу выступили слёзы. Зато этот пронзительный холод совсем не пугал — меня согревало то, что рядом была мама, Пухова Татьяна Алексеевна.

"Прекрасно! Как же прекрасно, что всё заканчивается", — подумал я про себя. А ещё я почему-то подумал про себя, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались бы США, Хорватия, Катар и Новая Зеландия. Странные всё‑таки мысли, согласитесь. Мы идем с ней по грязному асфальту. На дворе зима. Мы находимся во дворе какого-то квартала из брежневских многоэтажек. Это место очень напоминает так называемый "новый район" в городе Ломоносове. Повсюду грязь, дома страшные, белого цвета и цвета морской волны. К тому же еще и ужасно холодно. При взгляде на этот дом и соседние здания создаётся четкое впечатление, что на дворе девяностые годы. Однако тут же приходит понимание, что на самом деле сейчас тридцатые годы двадцать первого века. Я смотрю через левое плечо на окна дома. Он кажется десятиэтажным или даже пятнадцатиэтажным. Мой взгляд направлен на окна квартиры где-то на шестом этаже. В них нет ничего примечательного — обычные окна, в которых отражается только серое зимнее небо. Мы только что были в этой самой квартире на шестом этаже в качестве потенциальных покупателей. Она находится в плохом состоянии. Дверь старая, деревянная и страшная, линолеум тоже старый и страшный. По деревянному плинтусу, кажется, бегают тараканы - во всяком случае, признаки их жизнедеятельности были видны и мне, и ей. Следом приходит мысль: мы продаем квартиру Максима, в которой он жил до начала двадцатых годов двадцать первого века, после чего съехал. И в этой же квартире Максима мы сейчас проживаем. Возникает странное непонимание: почему мы вообще хотим продать квартиру Максима и купить эту убитую квартиру в этом ужасном районе?. "Странно, странно… И чего это мне так врезался в память тот пожилой мужчина в светлой кепке, который зашёл в этот бар, неспешно пройдя мимо меня?" — подумал я про себя. Подумал иронично, что не женился на Новожиловой Наталье Сергеевне или Шкуро Юлии Валерьевне, так как мне по жизни нужна не просто приличная женщина, а настоящая разъярённая самка, психопатка, конченая психопатка. Они такими не были. Хотя Шкуро Юлия Валерьевна была психопаткой, но не конченой и уж точно не была разъярённой самкой. "Прекрасно! Как же прекрасно, что всё заканчивается", — подумал я про себя. В голове снова всплывает одна и та же сцена. Шкуро Юлия Валерьевна, которая сейчас носит фамилию Севрова, лежит на животе на барном стуле. Я наконец-то кончил в неё. Раздвинув руками её ягодицы, я наблюдал, как сперма сочится из ее ануса. В процессе я едва не порвал ее красивое красное платье, которое то и дело цеплялось за этот барный стул. От её воплей всё это, конечно, было ещё ярче. Я тяжело, глубоко дышал. Странно: вроде я в отличной спортивной форме, а ноги как-то прямо устали. Мой половой член был ещё эрегированным, и я опять вставил его в её прямую кишку, но не стал вынимать. Я словно замер, ловя этот момент. На душе так радостно, что хочется смеяться. Ей было больно — наверняка. Но и приятно, наверняка, тоже. Перед глазами — фантастическая картина: она на животе, а её красное платье задрано. Действительно, оно задрано именно таким образом. Почти закрывает её голову, но вся нижняя часть тела остаётся обнажённой. Повсюду пот — очень много пота, и её, и моего. Наконец-то мои руки оторвались от её потных, влажных бёдер. Несмотря на эту странную усталость в ногах, я присел перед ней и начал вылизывать её влагалище и анус. У меня всегда была такая привычка — после секса я обязательно вылизывал женщин. Всегда, без исключений. Как судорожно, как судорожно дёргались её ноги… Это, безусловно, лучшие мгновения моей жизни.

Точно не "Икарус". Не тот старый, длинный, жёлто‑выцветший автобус из прошлых десятилетий. Перед нами скорее современный автобус: у него большие прозрачные панорамные окна. Окна очень чистые — даже как-то непривычно. Солнечные лучи ложатся на стекло и создают такую красивую игру света. В салоне какой-то мужчина в очках жует жвачку. Какая-то толстая пенсионерка в необлегающей — и слава богу — белой блузке сидит у окна спиной к водителю, а я смотрю через нее на красные кирпичные двенадцатиэтажные дома. Да, действительно, всё так и есть. Я еду в автобусе из центра Кронштадта и выхожу в определенной спешке, а точнее — в некоторой растерянности, на остановке в девятнадцатом квартале города Кронштадта. Это та самая остановка общественного транспорта, на которую выходят окна квартиры Шкуро Юлии Валерьевны, которая сейчас носит фамилию Севрова. Я чувствую себя растерянным, рассеянным и даже потерянным. Вроде бы я где-то забыл свой телефон, и мне не могут дозвониться, чтобы узнать, где я нахожусь. Чтобы, например, ко мне приехала моя мама, Пухова Татьяна Алексеевна. Остановка железная, но не ржавая и не старая, вроде бы даже покрашенная. Несмотря на то что только что был автобус, из которого я вышел с несколькими пассажирами, на остановке скапливается достаточно людей. Отхожу за остановку. Какой-то мужчина на меня странно смотрит, но потом перестает. Смотрю на свои ноги — а на них какие-то потертые черного цвета женские туфли, но, слава богу, без каблуков. Причем они на один или даже два размера больше, так как мои ноги все время норовят вывалиться из этих больших по размеру женских туфель, что на моих ногах. Солнце светит, солнце, но не сильно. Скорее, это даже не летнее, а какое-то весеннее солнце — не агрессивное. Я поймал себя на мысли, что нет приятного приморского ветерка с Финского залива. Всё‑таки Кронштадт — островной городок, и здесь ждёшь более свежего, если угодно, приморского, освежающего воздуха, чем на "большой земле", то есть в каком‑нибудь центре Санкт‑Петербурга. Действительно, я так и подумал: как‑то всё серо, хотя и солнечно. Много, очень много сухих веток валяется, а зелени нет. Как будто апрель или начало мая. "Боже мой, это же мой родной девятнадцатый квартал в Кронштадте!" — подумал я. Неспешно решаю пойти по тротуарной плитке на дорожке за остановкой, которая направлена прямо на дом, где живет Шкуро Юлия Валерьевна. Смотрю на ее дом. О, что это? С первого по одиннадцатый этаж все самые крайние окна справа на углу дома, включая окна ее балкона на десятом этаже, образуют как бы единое вытянутое с первого по одиннадцатый этаж окно гротескно продолговатой, вытянутой снизу вверх и сверху вниз формы. Это пластиковое белого цвета окно один метр в ширину и, наверное, метров тридцать в высоту. А вот окно на углу на двенадцатом этаже почему-то остается обособленным, но оно круглое, как иллюминатор на корабле. Я удивился, да, действительно очень удивился. Но меня что‑то заботило и помимо этих странных окон. Я о чём‑то думал. Мои руки и ноги все-таки обессиливают. Я падаю на пол. Без сил. Голова кружится еще и потому, что к ней очень сильно приливает кровь. Очень резко. Из-за этого происходят кратковременные потери сознания. На секунду или несколько, но не более. Я валяюсь на полу. Надо мной свисает задняя оголенная часть Шкуро Юлии Валерьевны, которая сейчас носит фамилию Севрова. Её половые органы: увеличенный в размерах анус и влагалище. С них капает пот, моя сперма и другие жидкости. Капает, капает - в том числе и мне на лицо. Я даже, благодаря своему полуобморочному состоянию, вижу эти падающие капли как бы в замедленном повторе. На миг я даже ощутил себя Андреем Болконским — героем романа Толстого "Война и мир", который без сил валялся в поле и смотрел в небо. В этот момент в полуобморочном состоянии я вижу сцену из клипа "Абракадабра" американской певицы Леди Гаги. В этой сцене ее несут на руках в белом платье и происходит небольшой взрыв. Повтор за повтором. Взрыв за взрывом. Эта сцена всё повторялась и повторялась. Даже хотелось потерять сознание, чтобы эти взрывы прекратились. Потом я начал неистово ржать. Сильно, очень сильно смеяться. А почему? Просто представил, как сейчас возьму и попрошу Шкуро Юлию Валерьевну, которая сейчас носит фамилию Севрова, чтобы она, будучи тоже в полуобморочном состоянии, еще и помочилась на меня. Я так сильно ржал, что стало страшно: диафрагма очень сильно пережималась, и у меня были словно судороги. Как будто меня бьют ногами в живот. Очень больно и страшно. Я даже, валяясь на полу, начинал сильно кашлять - как астматики во время приступа. Наконец я схватился своей правой рукой за её ногу, которая свисала с банного стула. Хотел надеть на неё слетевшую с этой самой ноги туфлю красного цвета со шпилькой.

Подумал. Действительно так и подумал. Как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира 2026 года в одной группе сыграли Канада, Саудовская Аравия, Турция и Эквадор! Нахожусь в странной комнате. В окно светит солнце. По ощущению - сейчас около двенадцати дня. Я стою на коленях на полу и копошусь около дивана, который стоит в углу комнаты у стены. Вместе со мной здесь моя мама - Пухова Татьяна Алексеевна. Мы что-то убираем с пола. Я засовываю в какой-то большой пакет газеты и порванные журналы. Это не пакет из-под "Пятёрочки", а какой-то безымянный, профессиональный пакет, специально изготовленный для уборки. Швабра все время где-то болтается. Обращаю внимание на детали обстановки. Под ногами шикарный пол - паркет, выложенный ёлочкой. Обои странные, красного цвета. Если посмотреть в другом направлении, видно окно. Рядом с кроватью вдоль стены до середины комнаты стоит шкаф на ножках. Он старинный, видно, что дорогой, ценный и красивый, наверное, покрыт каким-то шикарным лаком. Я что-то говорю, но не понимаю, что сам говорю. Звучат слова, но смысл этих слов я не понимаю. Спешка, спешка… Вокруг столько спешки! Куда-то всё время торопимся. Неожиданно вспомнилась "Пятёрочка" - эта сеть магазинов. Я представил себе начало июня 2019 года. Захожу в "Пятёрочку" на улице Седова - она совсем рядом с домом, где живёт Наталья Сергеевна Новожилова. В магазине случайно сталкиваюсь с ней. Она что‑то роняет, я тут же поднимаю эту вещь и протягиваю ей. В ответ - спокойное "спасибо". Ей‑богу, атмосфера в той "Пятёрочке" была удивительно приятной. Солнечный свет пробивался сквозь витрины и ложился на этот на удивление чистый пол. И прямо на эту светлую полосу что‑то и выскользнуло из рук Натальи Сергеевны Новожиловой. Можете себе представить? Представляете, да… Всё так и было. Не мог не обратить внимания: удачный макияж, помада ярко‑красного цвета, а волосы - роскошные, длинные, кудрявые. И рядом с этим образом - её коричневые сапоги, удивительно чистые, и на них золотая молния, которая так изящно поблёскивала в солнечном свете. И как на заказ - в этой "Пятёрочке" было так мало народу, что магазин казался почти пустым. Можете себе представить? Представляете, да… Всё так и было. И ведь действительно… Было бы обидно, если бы в этот момент "Пятёрочка" была бы заполнена всем этим евразийским и азиатским биомусором. Все эти русские, узбеки, таджики, китайцы и чёрт знает кто ещё. Можете себе представить? Представляете, да… Всё так и было. И в ту самую секунду, пока я протягивал ей ту вещь, Новожилова Наталья Сергеевна казалась в этот миг самой красивой женщиной на свете. Странно, очень странно, но мне казалось, что я видел её впервые в жизни - будто все прежние встречи стёрлись, и вот она стоит передо мной совершенно новая, незнакомая. Почему? Почему я решил, что это было в начале июня 2019 года? "Канада… Канада… Канада…" - трижды подумал я. Что это? Что это? Стою голым в комнате. Абсолютно голым. Вытираюсь полотенцем. Видимо, после душа. Слева от меня окно - точно такое же, как в комнате, где мы с матерью убирали мусор. Но теперь, когда я стою голым, справа от меня находится не окно, а дверь рядом с диваном. Предо мной стоит еще какой-то шкаф высотой примерно в два метра и шириной в полметра. Слева от этого шкафа, у стены в середине комнаты, работает ламповый телевизор. По нему что-то показывают - идет какой-то фильм. Вдруг слышу голос матери и еще какой-то женщины, как кажется, лет сорока или тридцати пяти. Они вот-вот должны войти в комнату, где я стою абсолютно голым. Подумал: "Ужас какой". Действительно, всё так и было.