Нарышкина Кристина Алексеевна. Продолжение.
0
Голосов: 0
Подумал философски: мы все живём в мире бесконечно множащихся логов — словно Земля в бесконечно расширяющейся вселенной. "Четырнадцать миллиардов", — дословно сказал этот мальчик лет десяти, проходя мимо меня в компании с другим мальчиком примерно того же возраста. Странный, действительно странный эпизод. Я не обратил на них внимания, поэтому даже не знаю, как они выглядели. На улице темный осенний вечер, идет небольшой дождь. Из окна автобуса ничего не видно, за стеклом сплошная чернота. Только мелкие капли воды стекают по стеклу снаружи. Я еду вместе с мамой, Татьяной Алексеевной Пуховой. В салоне горит тусклый желтый свет. Лампа на потолке очень похожа на те, что светят в старых вагонах питерского метро на зеленой линии, когда едешь до Ломоносовской или проезжаешь через нее. Наш автобус напоминает современный "лазурик". Я сижу у прохода спиной к окну и просто болтаю ногами. Прямо за моей спиной находится пустое сиденье у стекла, а напротив меня — еще два свободных места. Автобус практически пустой — на весь салон только я, моя мама и еще три или четыре человека. Один из пассажиров уже поднялся и стоит у дверей на выход. Сам я смотрю в противоположную сторону, туда, где сидит моя мама. Мы едем по Народной улице в Санкт-Петербурге. Вот и наша остановка. Мы выходим из автобуса и смотрим на дом под номером 33. Он находится на той же стороне улицы, в сторону которой я смотрел из окна автобуса, пока мы ехали. Этот поганый мелкий осенний дождь. Мама натянула на голову капюшон. Не понимаю, как люди живут в этом Невском районе. Особенно тут, в районе Народной, — просто ужас какой‑то. Мы неспешно развернулись спиной к дому под номером 33 и начали переходить Народную улицу — прямо перед автобусом, из которого только что вышли. Эта мысль просто не отпускала. Я должен помочь своей матери — обязательно. Ужасно это осознавать, но пока я ехал в автобусе с мамой, я опять подумал о ремонте. Подумал, что на днях нужно обязательно заехать в строительный гипермаркет "Сатурн" и купить грунтовку глубокого проникновения "Пуфас". Как вообще можно думать о таких бытовых вещах в нашей сложной жизненной ситуации?. Но, видимо, приходится думать и об этом тоже. "Я обещаю, я обещаю", — дважды сказал я своей матери. И машинально начал всматриваться в госномера проезжающих мимо бесчисленных автомобилей. Надеялся увидеть на каком-нибудь из них цифру 50 — это было бы счастливым знаком.
О, удивительный сентябрь 2006 года! Ей-богу, удивительный. Я подумал с иронией: как же замечательно, что я мыслю не россиями, украинами и исламами, а аргентинами и коста-риками. Странно, конечно... Но мне почему-то вдруг вспомнился один крайне курьезный случай, произошедший в Москве где-то в середине десятых годов. Тогда какому-то местному актеру прямо в сауне отрезали яички. Причем сделала это молодая женщина! Представляете себе такое? Согласитесь же, это довольно забавно. О, удивительный сентябрь 2006 года! Ей-богу, удивительный. Предложил ей глупость, конечно. Ничего не скажешь. Моя мама как-то раз сходила в православный храм и привезла оттуда пятилитровую бутылку со святой водой. И она просто стояла у нас дома. Но раз уж в нашей кронштадтской квартире сейчас идет небольшой ремонт — по адресу: улица Станюковича, дом 6, квартира 80, — я предложил эту воду использовать. А именно: размешать в ней немного цемента, Ротбанда или Кнауф Фугена. Мне кажется, что таким образом мы привлекли бы определенную удачу к нашей квартире. О, я опять подумал об этом: рано или поздно мне придётся навсегда покинуть Россию. Просто счастье. Просто счастье. Просто счастье. Хотелось бы, конечно, сделать это красиво, красочно и эффектно — как Станислав Курилов, спрыгнув с корабля прямо в океан, или, на худой конец, как Гордиевский в багажнике автомобиля. О! Наконец-то я узнал, как её зовут. Эта рыжая девушка с длинными кудрявыми волосами и в обтягивающей белой футболке, которая сидит напротив меня в поезде. Мы общаемся уже минут тридцать, но мне даже в голову не пришло спросить ее имя — настолько легко шел разговор. Вдруг молодой человек, сидящий на следующем ряду прямо за ней, повернулся головой назад — через свое правое плечо — и окликнул её: — Ксения! И она, сидевшая до этого ко мне лицом, а к нему спиной, тоже обернулась назад через правое плечо на свое имя. Да, её зовут именно так. Ксения. Мне показалось, что это имя ей очень к лицу — оно будто сразу раскрывает её характер и подчёркивает этот замечательный образ. В вагоне и так было светло, но тут сквозь стекло хлынул такой мощный поток солнца, что свет стал почти неестественным. Будто вагон вдруг превратился в съёмочную площадку, залитую студийными прожекторами. Странная картина, ничего не скажешь. Напряженное, волнующее затишье. Погода — будто почти зима: под ногами слякоть и разбитый асфальт. На улице темно, очень темно, и везде дикая сырость. Снег и осенние листья лежат вперемешку, и во всей этой темноте светит один желтый фонарь. Наконец я нащупал рукой ручку от входной железной двери в подъезд, благо фонарик смартфона помог. Дом, скажу я вам, или четырехэтажный, или даже пятиэтажный, лифта в подъезде нет. Кирпичный, белого цвета — очень похоже на малоэтажную серию 1-528КП. Вошёл в подъезд. Внутри стоит гул. Две женщины предпенсионного возраста о чём-то громко спорят между собой. Мне показалось, что они из домоуправления или из жилконторы. Тем более на одной из них был явно заметен специальный жилет синего цвета, очень напоминающий те, что носят кондукторы в автобусах Санкт-Петербурга. Я прохожу мимо, уткнувшись лицом в экран смартфона. Женщины было хотели обратить на меня внимание, но я быстро проскользнул мимо них. Кажется, я даже не ответил на какую-то реплику в свой адрес. Возможно, они спрашивали, живу ли я здесь, в этом подъезде. Между прочим, в Питере коренные жители обычно говорят не "подъезд", а "парадная". Впрочем, коренных в Питере, похоже, уже и не осталось. Чёрт побери, но на лестничной клетке в подъезде точно так же темно. Фонари на лестничной площадке либо не работают вообще, либо некоторые из них тускло светятся остаточным светом от перегоревших ламп. Освещаю путь фонариком от смартфона. "И неужели именно для этого фонарики встраивали в смартфоны?" — иронично подумал я. Но что это? Стоило мне подняться по одному пролёту и перейти к следующему, как я замечал, что новая лестница ведёт не вверх, а обратно вниз. Я даже опешил и долго не мог понять, в чём дело. Но стоило мне обернуться назад, на ступени, по которым я только что поднимался, как становилось ясно: они-то как раз вели наверх. Удивительно. Наконец-то я разгадал этот секрет. Оказалось, пролёты вдоль одной стены подъезда вели только вверх, один за другим, будто подстраиваясь под мой шаг. А противоположная сторона в этом подъёме вообще не участвовала — её лестницы всегда вели только вниз. В общем, как только я стал держаться правильной стены, то сразу оказался на последнем этаже. Вот какая-то дверь. Очень дешёвая и, как ни странно, открытая. Вхожу внутрь — и снова ничего не понятно, здесь тоже темно. Я тихонько прячусь за углом и вижу, что свет горит только на кухне. Там, видимо, кто-то есть. Я стою в пальто и что-то нащупываю в кармане. Прости Господи, я даже представил себя киллером — главным героем из фильма "Хитмен. Последнее дело". Появилось такое ощущение, будто я должен достать из кармана то ли верёвку, чтобы кого-то задушить, то ли пистолет с глушителем, чтобы пристрелить.
Естественно, я никак не мог наблюдать за собой со стороны. Но, судя по отражению в витринах магазинов и стёклах припаркованных автомобилей, я выглядел очень молодым — если не сказать юным. Я подумал, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе сыграли сборные Испании, Шотландии, Кюрасао и Сенегала. Утро было солнечным, и от этого всё казалось каким-то особенно хорошим. Прямо здесь, среди домов. Сосны тянулись вверх, будто хотели дотянуться до неба, и их тени ложились на тротуар широкими полосами. "Какой же прекрасный сосновый лес, какой же прекрасный сосновый лес", — подумал я дважды. Грустно наблюдать, как некоторые автомобили припаркованы между этими многочисленными высокими деревьями… Они портят этот лес. Я никак не могу понять, откуда звучит эта мелодия: то ли из наушников в моих ушах, то ли из систем уличного оповещения МЧС. Листья под ногами — красные, жёлтые, яркие — мягко шелестели, и этот звук был лучше любой музыки. Осень… замечательная осень. Тепло. Не холодно. Хотя, возможно, эта мелодия доносится из того торгового центра, из которого я только что вышел. Посмотрев вниз через левое плечо, я обнаружил у себя в левой руке удивительную купюру номиналом в пять тысяч. Она очень похожа на современную валюту евро: практически полностью белого цвета, и только в левой стороне у нее хоть какие-то рисунки — собственно, нарисовано "5000" и еще какие-то орнаменты с элементами черного, салатового и голубого цветов. Эта купюра была странного размера: пятьдесят сантиметров в длину и двадцать сантиметров в высоту — очень большая. Я в своей руке ее очень смял и на секунду даже испугался, что могу порвать. В итоге аккуратно засунул ее в свои синие брюки. Черт побери, где же я слышал эту мелодию? Видимо, она на английском языке, скорее всего. То ли по радио в автомобиле, то ли еще где-то. То ли эта несовершеннолетняя егоза как-то делала гимнастику под эту мелодию. Я удивился, что все-таки не потратил эти пять тысяч в этом торговом центре, из которого только что вышел несколько раздраженным. Я подошёл к этому терминалу самообслуживания — огромному, с сенсорным экраном, их было несколько в ряд. Пытаюсь пробить некоторые товары: то к одному экрану прикладываю, то к другому, который пониже. Что-то пробивается, что-то нет. В итоге за мной выстроилась очередь из недовольных людей. Этот странный, странный супермаркет больше похож на какой-то огромный склад с бесчисленными высокими металлическими стеллажами. Честно говоря, я не часто хожу в супермаркеты. Странная сцена, странная встреча, странная женщина — я никак не мог выбросить это из головы. Ей было около тридцати, а может, и немного меньше. У неё, если честно, ужасная стрижка каре и выкрашенные в белый цвет волосы. Она сидела на обычном компьютерном кресле, а локоть левой руки опирался на вполне обычный стол. Женщина протянула мне эту странную огромную купюру и сказала, что я могу не работать два дня — но это оплата за эти два дня. На секунду я даже подумал, что где‑то фиктивно устроен и получаю деньги ни за что. Обычная, обычная, измотанная жизнью среднестатистическая русская женщина лет тридцати, немного с лишним весом, но, в принципе, с хорошенькой фигуркой и отличной грудью. Зубы у неё были не гнилые. Естественно, ни о каком дорогом парфюме и речи не шло. Фуфайка на ней была похожа на ту, что я когда‑то купил для одной женщины в магазине "Фандэй" в торговом центре "Жемчужная Плаза". Удивительная, всё-таки удивительная осень.
Действительно, так оно и есть — тогда я поступил странно, иррационально. Вот радуга в небе — казалось бы, отличный знак, счастливый. Отличная осенняя погода: солнышко, ясное небо, чистая площадь. Настроение нормальное. Я шёл забирать её интернет‑заказ из магазина — кажется, это "ВсеИнструменты.ру". Она там что‑то заказывала и просила меня забрать: "Если будет время". Эта её фраза на самом деле означала: "Обязательно забери, иначе из принципа устрою небольшой скандал". Но когда я уже прошёл мимо площади и до пункта выдачи оставалось пройти ещё половину пути от моей припаркованной машины, вдруг подумал, что несколько цифр в номере заказа какие‑то неудачные. И я развернулся и пошёл обратно. Не стал забирать её заказ. Почему-то я подумал об этом. В конце концов, есть еще и банальная эстетика. Элементарный инстинкт. Что называется, каждому свое. Например, гей-парады на Западе лучше, чем отрезанные бараньи головы на Курбан-байрам на варварском Востоке. Немецкий "БМВ" лучше тольяттинской "Лады". В конце концов, любая Аргентина будет лучше любой России. "А у нас много денег?" — спросила в этом супермаркете маленькая девочка, видимо, свою мать, когда та что-то выбирала на витрине с кефиром, молоком, сметаной и остальными молочными продуктами. В этот момент я стоял рядом с ними, но не расслышал, что женщина ответила маленькой девочке. Почему-то я подумал об этом. Ведь я в своей жизни именно в Санкт-Петербурге вживую видел известного российского телеведущего Владимира Соловьева только один раз. Это было в декабре 2011 года. Я случайно столкнулся с ним, когда тот входил в здание по адресу: площадь Александра Невского, 2 — это гостиница "Москва", напротив которой расположена Александро-Невская лавра. Почему-то я подумал об этом. Забавно, это забавно. Эта православная татарка из Санкт-Петербурга неожиданно решила примириться со своим давним знакомым — его отчество, кстати, Николаевич. Его сейчас по-прежнему нет в Санкт-Петербурге, так как он живет и работает в другом городе. Ну, так сложились обстоятельства. А собственно говоря, почему? Не потому ли, что этот Николаевич в сердцах наговорил ей не только всё, что думает о ней, но и ту информацию из ее жизни, которую он мог узнать только от меня? От меня — через женщину, которая всю эту информацию этому Николаевичу об этой православной татарке и пересказала. Все банально. Все банально. Испугалась, что этот Николаевич откуда-то знает о ней слишком много. Почему-то я подумал об этом. Я вспомнил об этом случае в Москве из середины десятых годов, когда какому-то актеру в сауне женщина отрезала яички. Подсознательно я представил, что этот актер — это Россия, а эта женщина — это русский народ. Белое европеоидное население северо-восточной Европы, которое загнали в рамки под названием "русский народ" с византийским православием и пришедшей из Болгарии кириллицей, отомстило своему давнему обидчику.
Эстетика? Да! Половая связь между Нарышкиной Кристиной Алексеевной и Бенией Валерьяном Нугзаровичем — это точно не про любовь. Это просто эстетика, и ничего больше. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Небо было странным — не тёмным, но и не ясным: серо-голубым, будто выцветшим. По нему медленно тянулись тучи, и от этого казалось, что воздух стал гуще, тяжелее. Действительно, как-то становилось дышать тяжелее. Солнце? Солнце? Солнце ещё держалось, пробиваясь сквозь облака, но его свет уже не грел, а лишь подчёркивал эту гнетущую неопределённость. Точно так же сейчас выглядело и всё то, что я строил последние годы. Никакой ясности, никакого финала — только бесконечное, выматывающее "между". Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. На мне были светло‑бежевые брюки. Мятые. А вот голубая дорогая рубашка сидела ровно. Ее ткань была плотной, осязаемо качественной, и от этого возникало странное чувство: будто пока ты держишься за эту рубашку, еще можно не развалиться окончательно. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Кружили и кружили чайки. Бесчисленные. Громкие. Чайки наглые, чайки большие и толстые. Недалеко от места, где я стоял, была большая железная помойка. Я смотрел на блеклые лучи и понимал, что былые надежды больше не греют. Они стали похожи на это позднее солнце: светят, напоминают о себе, но изменить уже ничего не могут. Нужно было либо дождаться, пока всё окончательно затянет мраком, либо самому сделать шаг в неизвестность. Гнетущее ощущение. Пересохло. Пересохло в горле. Не сильно, но я бы выпил сейчас хоть что-то. И много. — Опять зависает этот интернет, опять зависает этот интернет, — произнес я негромко. Я держал в правой руке смартфон и пытался дождаться, когда на экране наконец-то загрузится нужная мне страница. Страница не загружалась. Страница не загружалась. "Печально. Действительно печально", — подумал я. Но хотелось рыдать не только из‑за этого. По правую руку от меня стояла моя мать, Пухова Татьяна Алексеевна. Метрах в десяти-пятнадцати, мне кажется. Она что‑то стирала в металлическом корыте — какое‑то бельё, видимо, наше. Она была очень мною недовольна. Всё, что произошло с нами, якобы было из‑за меня. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Эта большая железная помойка находилась на горизонте, метрах в пятидесяти, а то и дальше. За ней виднелась какая-то лесопосадка, но без высоких деревьев — всё это больше напоминало открытое поле. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Чайки кричали. Чайки кричали. Я посмотрел через левое плечо и обомлел. Двухэтажный дом, в котором на втором этаже находилась наша с мамой квартира, превратился в стоящий без движения большой автомобиль. Мне показалось, что вся наша квартира просто коллапсировала внутрь его салона. А ведь это был добротный каменный дом жёлтого цвета. Как две капли воды похожий на тот, что стоит в Кронштадте по адресу: Ленинградская улица, дом 4. Просто не в четыре этажа, а всего в два. Этот внезапно исчезнувший дом находился на самой окраине небольшого, изолированного квартала — как будто где-то на отшибе Санкт-Петербурга. Практически все дома в этом квартале были каменными и жёлтого цвета. Практически все — не больше четырёх этажей. И те, что были четырёхэтажными, как раз таки являлись почти полной копией дома в Кронштадте по адресу: Ленинградская улица, дом 4. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Мне хотелось рыдать ещё и просто по банальной причине: у меня болела голова. Коллапсировал только наш дом. По правую руку от меня все остальные здания оставались совершенно целыми.
О, удивительный сентябрь 2006 года! Ей-богу, удивительный. Я подумал с иронией: как же замечательно, что я мыслю не россиями, украинами и исламами, а аргентинами и коста-риками. Странно, конечно... Но мне почему-то вдруг вспомнился один крайне курьезный случай, произошедший в Москве где-то в середине десятых годов. Тогда какому-то местному актеру прямо в сауне отрезали яички. Причем сделала это молодая женщина! Представляете себе такое? Согласитесь же, это довольно забавно. О, удивительный сентябрь 2006 года! Ей-богу, удивительный. Предложил ей глупость, конечно. Ничего не скажешь. Моя мама как-то раз сходила в православный храм и привезла оттуда пятилитровую бутылку со святой водой. И она просто стояла у нас дома. Но раз уж в нашей кронштадтской квартире сейчас идет небольшой ремонт — по адресу: улица Станюковича, дом 6, квартира 80, — я предложил эту воду использовать. А именно: размешать в ней немного цемента, Ротбанда или Кнауф Фугена. Мне кажется, что таким образом мы привлекли бы определенную удачу к нашей квартире. О, я опять подумал об этом: рано или поздно мне придётся навсегда покинуть Россию. Просто счастье. Просто счастье. Просто счастье. Хотелось бы, конечно, сделать это красиво, красочно и эффектно — как Станислав Курилов, спрыгнув с корабля прямо в океан, или, на худой конец, как Гордиевский в багажнике автомобиля. О! Наконец-то я узнал, как её зовут. Эта рыжая девушка с длинными кудрявыми волосами и в обтягивающей белой футболке, которая сидит напротив меня в поезде. Мы общаемся уже минут тридцать, но мне даже в голову не пришло спросить ее имя — настолько легко шел разговор. Вдруг молодой человек, сидящий на следующем ряду прямо за ней, повернулся головой назад — через свое правое плечо — и окликнул её: — Ксения! И она, сидевшая до этого ко мне лицом, а к нему спиной, тоже обернулась назад через правое плечо на свое имя. Да, её зовут именно так. Ксения. Мне показалось, что это имя ей очень к лицу — оно будто сразу раскрывает её характер и подчёркивает этот замечательный образ. В вагоне и так было светло, но тут сквозь стекло хлынул такой мощный поток солнца, что свет стал почти неестественным. Будто вагон вдруг превратился в съёмочную площадку, залитую студийными прожекторами. Странная картина, ничего не скажешь. Напряженное, волнующее затишье. Погода — будто почти зима: под ногами слякоть и разбитый асфальт. На улице темно, очень темно, и везде дикая сырость. Снег и осенние листья лежат вперемешку, и во всей этой темноте светит один желтый фонарь. Наконец я нащупал рукой ручку от входной железной двери в подъезд, благо фонарик смартфона помог. Дом, скажу я вам, или четырехэтажный, или даже пятиэтажный, лифта в подъезде нет. Кирпичный, белого цвета — очень похоже на малоэтажную серию 1-528КП. Вошёл в подъезд. Внутри стоит гул. Две женщины предпенсионного возраста о чём-то громко спорят между собой. Мне показалось, что они из домоуправления или из жилконторы. Тем более на одной из них был явно заметен специальный жилет синего цвета, очень напоминающий те, что носят кондукторы в автобусах Санкт-Петербурга. Я прохожу мимо, уткнувшись лицом в экран смартфона. Женщины было хотели обратить на меня внимание, но я быстро проскользнул мимо них. Кажется, я даже не ответил на какую-то реплику в свой адрес. Возможно, они спрашивали, живу ли я здесь, в этом подъезде. Между прочим, в Питере коренные жители обычно говорят не "подъезд", а "парадная". Впрочем, коренных в Питере, похоже, уже и не осталось. Чёрт побери, но на лестничной клетке в подъезде точно так же темно. Фонари на лестничной площадке либо не работают вообще, либо некоторые из них тускло светятся остаточным светом от перегоревших ламп. Освещаю путь фонариком от смартфона. "И неужели именно для этого фонарики встраивали в смартфоны?" — иронично подумал я. Но что это? Стоило мне подняться по одному пролёту и перейти к следующему, как я замечал, что новая лестница ведёт не вверх, а обратно вниз. Я даже опешил и долго не мог понять, в чём дело. Но стоило мне обернуться назад, на ступени, по которым я только что поднимался, как становилось ясно: они-то как раз вели наверх. Удивительно. Наконец-то я разгадал этот секрет. Оказалось, пролёты вдоль одной стены подъезда вели только вверх, один за другим, будто подстраиваясь под мой шаг. А противоположная сторона в этом подъёме вообще не участвовала — её лестницы всегда вели только вниз. В общем, как только я стал держаться правильной стены, то сразу оказался на последнем этаже. Вот какая-то дверь. Очень дешёвая и, как ни странно, открытая. Вхожу внутрь — и снова ничего не понятно, здесь тоже темно. Я тихонько прячусь за углом и вижу, что свет горит только на кухне. Там, видимо, кто-то есть. Я стою в пальто и что-то нащупываю в кармане. Прости Господи, я даже представил себя киллером — главным героем из фильма "Хитмен. Последнее дело". Появилось такое ощущение, будто я должен достать из кармана то ли верёвку, чтобы кого-то задушить, то ли пистолет с глушителем, чтобы пристрелить.
Естественно, я никак не мог наблюдать за собой со стороны. Но, судя по отражению в витринах магазинов и стёклах припаркованных автомобилей, я выглядел очень молодым — если не сказать юным. Я подумал, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе сыграли сборные Испании, Шотландии, Кюрасао и Сенегала. Утро было солнечным, и от этого всё казалось каким-то особенно хорошим. Прямо здесь, среди домов. Сосны тянулись вверх, будто хотели дотянуться до неба, и их тени ложились на тротуар широкими полосами. "Какой же прекрасный сосновый лес, какой же прекрасный сосновый лес", — подумал я дважды. Грустно наблюдать, как некоторые автомобили припаркованы между этими многочисленными высокими деревьями… Они портят этот лес. Я никак не могу понять, откуда звучит эта мелодия: то ли из наушников в моих ушах, то ли из систем уличного оповещения МЧС. Листья под ногами — красные, жёлтые, яркие — мягко шелестели, и этот звук был лучше любой музыки. Осень… замечательная осень. Тепло. Не холодно. Хотя, возможно, эта мелодия доносится из того торгового центра, из которого я только что вышел. Посмотрев вниз через левое плечо, я обнаружил у себя в левой руке удивительную купюру номиналом в пять тысяч. Она очень похожа на современную валюту евро: практически полностью белого цвета, и только в левой стороне у нее хоть какие-то рисунки — собственно, нарисовано "5000" и еще какие-то орнаменты с элементами черного, салатового и голубого цветов. Эта купюра была странного размера: пятьдесят сантиметров в длину и двадцать сантиметров в высоту — очень большая. Я в своей руке ее очень смял и на секунду даже испугался, что могу порвать. В итоге аккуратно засунул ее в свои синие брюки. Черт побери, где же я слышал эту мелодию? Видимо, она на английском языке, скорее всего. То ли по радио в автомобиле, то ли еще где-то. То ли эта несовершеннолетняя егоза как-то делала гимнастику под эту мелодию. Я удивился, что все-таки не потратил эти пять тысяч в этом торговом центре, из которого только что вышел несколько раздраженным. Я подошёл к этому терминалу самообслуживания — огромному, с сенсорным экраном, их было несколько в ряд. Пытаюсь пробить некоторые товары: то к одному экрану прикладываю, то к другому, который пониже. Что-то пробивается, что-то нет. В итоге за мной выстроилась очередь из недовольных людей. Этот странный, странный супермаркет больше похож на какой-то огромный склад с бесчисленными высокими металлическими стеллажами. Честно говоря, я не часто хожу в супермаркеты. Странная сцена, странная встреча, странная женщина — я никак не мог выбросить это из головы. Ей было около тридцати, а может, и немного меньше. У неё, если честно, ужасная стрижка каре и выкрашенные в белый цвет волосы. Она сидела на обычном компьютерном кресле, а локоть левой руки опирался на вполне обычный стол. Женщина протянула мне эту странную огромную купюру и сказала, что я могу не работать два дня — но это оплата за эти два дня. На секунду я даже подумал, что где‑то фиктивно устроен и получаю деньги ни за что. Обычная, обычная, измотанная жизнью среднестатистическая русская женщина лет тридцати, немного с лишним весом, но, в принципе, с хорошенькой фигуркой и отличной грудью. Зубы у неё были не гнилые. Естественно, ни о каком дорогом парфюме и речи не шло. Фуфайка на ней была похожа на ту, что я когда‑то купил для одной женщины в магазине "Фандэй" в торговом центре "Жемчужная Плаза". Удивительная, всё-таки удивительная осень.
Действительно, так оно и есть — тогда я поступил странно, иррационально. Вот радуга в небе — казалось бы, отличный знак, счастливый. Отличная осенняя погода: солнышко, ясное небо, чистая площадь. Настроение нормальное. Я шёл забирать её интернет‑заказ из магазина — кажется, это "ВсеИнструменты.ру". Она там что‑то заказывала и просила меня забрать: "Если будет время". Эта её фраза на самом деле означала: "Обязательно забери, иначе из принципа устрою небольшой скандал". Но когда я уже прошёл мимо площади и до пункта выдачи оставалось пройти ещё половину пути от моей припаркованной машины, вдруг подумал, что несколько цифр в номере заказа какие‑то неудачные. И я развернулся и пошёл обратно. Не стал забирать её заказ. Почему-то я подумал об этом. В конце концов, есть еще и банальная эстетика. Элементарный инстинкт. Что называется, каждому свое. Например, гей-парады на Западе лучше, чем отрезанные бараньи головы на Курбан-байрам на варварском Востоке. Немецкий "БМВ" лучше тольяттинской "Лады". В конце концов, любая Аргентина будет лучше любой России. "А у нас много денег?" — спросила в этом супермаркете маленькая девочка, видимо, свою мать, когда та что-то выбирала на витрине с кефиром, молоком, сметаной и остальными молочными продуктами. В этот момент я стоял рядом с ними, но не расслышал, что женщина ответила маленькой девочке. Почему-то я подумал об этом. Ведь я в своей жизни именно в Санкт-Петербурге вживую видел известного российского телеведущего Владимира Соловьева только один раз. Это было в декабре 2011 года. Я случайно столкнулся с ним, когда тот входил в здание по адресу: площадь Александра Невского, 2 — это гостиница "Москва", напротив которой расположена Александро-Невская лавра. Почему-то я подумал об этом. Забавно, это забавно. Эта православная татарка из Санкт-Петербурга неожиданно решила примириться со своим давним знакомым — его отчество, кстати, Николаевич. Его сейчас по-прежнему нет в Санкт-Петербурге, так как он живет и работает в другом городе. Ну, так сложились обстоятельства. А собственно говоря, почему? Не потому ли, что этот Николаевич в сердцах наговорил ей не только всё, что думает о ней, но и ту информацию из ее жизни, которую он мог узнать только от меня? От меня — через женщину, которая всю эту информацию этому Николаевичу об этой православной татарке и пересказала. Все банально. Все банально. Испугалась, что этот Николаевич откуда-то знает о ней слишком много. Почему-то я подумал об этом. Я вспомнил об этом случае в Москве из середины десятых годов, когда какому-то актеру в сауне женщина отрезала яички. Подсознательно я представил, что этот актер — это Россия, а эта женщина — это русский народ. Белое европеоидное население северо-восточной Европы, которое загнали в рамки под названием "русский народ" с византийским православием и пришедшей из Болгарии кириллицей, отомстило своему давнему обидчику.
Эстетика? Да! Половая связь между Нарышкиной Кристиной Алексеевной и Бенией Валерьяном Нугзаровичем — это точно не про любовь. Это просто эстетика, и ничего больше. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Небо было странным — не тёмным, но и не ясным: серо-голубым, будто выцветшим. По нему медленно тянулись тучи, и от этого казалось, что воздух стал гуще, тяжелее. Действительно, как-то становилось дышать тяжелее. Солнце? Солнце? Солнце ещё держалось, пробиваясь сквозь облака, но его свет уже не грел, а лишь подчёркивал эту гнетущую неопределённость. Точно так же сейчас выглядело и всё то, что я строил последние годы. Никакой ясности, никакого финала — только бесконечное, выматывающее "между". Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. На мне были светло‑бежевые брюки. Мятые. А вот голубая дорогая рубашка сидела ровно. Ее ткань была плотной, осязаемо качественной, и от этого возникало странное чувство: будто пока ты держишься за эту рубашку, еще можно не развалиться окончательно. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Кружили и кружили чайки. Бесчисленные. Громкие. Чайки наглые, чайки большие и толстые. Недалеко от места, где я стоял, была большая железная помойка. Я смотрел на блеклые лучи и понимал, что былые надежды больше не греют. Они стали похожи на это позднее солнце: светят, напоминают о себе, но изменить уже ничего не могут. Нужно было либо дождаться, пока всё окончательно затянет мраком, либо самому сделать шаг в неизвестность. Гнетущее ощущение. Пересохло. Пересохло в горле. Не сильно, но я бы выпил сейчас хоть что-то. И много. — Опять зависает этот интернет, опять зависает этот интернет, — произнес я негромко. Я держал в правой руке смартфон и пытался дождаться, когда на экране наконец-то загрузится нужная мне страница. Страница не загружалась. Страница не загружалась. "Печально. Действительно печально", — подумал я. Но хотелось рыдать не только из‑за этого. По правую руку от меня стояла моя мать, Пухова Татьяна Алексеевна. Метрах в десяти-пятнадцати, мне кажется. Она что‑то стирала в металлическом корыте — какое‑то бельё, видимо, наше. Она была очень мною недовольна. Всё, что произошло с нами, якобы было из‑за меня. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Эта большая железная помойка находилась на горизонте, метрах в пятидесяти, а то и дальше. За ней виднелась какая-то лесопосадка, но без высоких деревьев — всё это больше напоминало открытое поле. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Чайки кричали. Чайки кричали. Я посмотрел через левое плечо и обомлел. Двухэтажный дом, в котором на втором этаже находилась наша с мамой квартира, превратился в стоящий без движения большой автомобиль. Мне показалось, что вся наша квартира просто коллапсировала внутрь его салона. А ведь это был добротный каменный дом жёлтого цвета. Как две капли воды похожий на тот, что стоит в Кронштадте по адресу: Ленинградская улица, дом 4. Просто не в четыре этажа, а всего в два. Этот внезапно исчезнувший дом находился на самой окраине небольшого, изолированного квартала — как будто где-то на отшибе Санкт-Петербурга. Практически все дома в этом квартале были каменными и жёлтого цвета. Практически все — не больше четырёх этажей. И те, что были четырёхэтажными, как раз таки являлись почти полной копией дома в Кронштадте по адресу: Ленинградская улица, дом 4. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Мне хотелось рыдать ещё и просто по банальной причине: у меня болела голова. Коллапсировал только наш дом. По правую руку от меня все остальные здания оставались совершенно целыми.
4 просмотра
Комментарии (0)
Нет комментариев. Ваш будет первым!