Хофэкуотибекуд. Часть четвертая.

Естественно, я никак не мог наблюдать за собой со стороны. Но, судя по отражению в витринах магазинов и стёклах припаркованных автомобилей, я выглядел очень молодым — если не сказать юным. Я подумал, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе сыграли сборные Испании, Шотландии, Кюрасао и Сенегала. Утро было солнечным, и от этого всё казалось каким-то особенно хорошим. Прямо здесь, среди домов. Сосны тянулись вверх, будто хотели дотянуться до неба, и их тени ложились на тротуар широкими полосами. "Какой же прекрасный сосновый лес, какой же прекрасный сосновый лес", — подумал я дважды. Грустно наблюдать, как некоторые автомобили припаркованы между этими многочисленными высокими деревьями… Они портят этот лес. Я никак не могу понять, откуда звучит эта мелодия: то ли из наушников в моих ушах, то ли из систем уличного оповещения МЧС. Листья под ногами — красные, жёлтые, яркие — мягко шелестели, и этот звук был лучше любой музыки. Осень… замечательная осень. Тепло. Не холодно. Хотя, возможно, эта мелодия доносится из того торгового центра, из которого я только что вышел. Посмотрев вниз через левое плечо, я обнаружил у себя в левой руке удивительную купюру номиналом в пять тысяч. Она очень похожа на современную валюту евро: практически полностью белого цвета, и только в левой стороне у нее хоть какие-то рисунки — собственно, нарисовано "5000" и еще какие-то орнаменты с элементами черного, салатового и голубого цветов. Эта купюра была странного размера: пятьдесят сантиметров в длину и двадцать сантиметров в высоту — очень большая. Я в своей руке ее очень смял и на секунду даже испугался, что могу порвать. В итоге аккуратно засунул ее в свои синие брюки. Черт побери, где же я слышал эту мелодию? Видимо, она на английском языке, скорее всего. То ли по радио в автомобиле, то ли еще где-то. То ли эта несовершеннолетняя егоза как-то делала гимнастику под эту мелодию. Я удивился, что все-таки не потратил эти пять тысяч в этом торговом центре, из которого только что вышел несколько раздраженным. Я подошёл к этому терминалу самообслуживания — огромному, с сенсорным экраном, их было несколько в ряд. Пытаюсь пробить некоторые товары: то к одному экрану прикладываю, то к другому, который пониже. Что-то пробивается, что-то нет. В итоге за мной выстроилась очередь из недовольных людей. Этот странный, странный супермаркет больше похож на какой-то огромный склад с бесчисленными высокими металлическими стеллажами. Честно говоря, я не часто хожу в супермаркеты. Странная сцена, странная встреча, странная женщина — я никак не мог выбросить это из головы. Ей было около тридцати, а может, и немного меньше. У неё, если честно, ужасная стрижка каре и выкрашенные в белый цвет волосы. Она сидела на обычном компьютерном кресле, а локоть левой руки опирался на вполне обычный стол. Женщина протянула мне эту странную огромную купюру и сказала, что я могу не работать два дня — но это оплата за эти два дня. На секунду я даже подумал, что где‑то фиктивно устроен и получаю деньги ни за что. Обычная, обычная, измотанная жизнью среднестатистическая русская женщина лет тридцати, немного с лишним весом, но, в принципе, с хорошенькой фигуркой и отличной грудью. Зубы у неё были не гнилые. Естественно, ни о каком дорогом парфюме и речи не шло. Фуфайка на ней была похожа на ту, что я когда‑то купил для одной женщины в магазине "Фандэй" в торговом центре "Жемчужная Плаза". Удивительная, всё-таки удивительная осень.

Действительно, так оно и есть — тогда я поступил странно, иррационально. Вот радуга в небе — казалось бы, отличный знак, счастливый. Отличная осенняя погода: солнышко, ясное небо, чистая площадь. Настроение нормальное. Я шёл забирать её интернет‑заказ из магазина — кажется, это "ВсеИнструменты.ру". Она там что‑то заказывала и просила меня забрать: "Если будет время". Эта её фраза на самом деле означала: "Обязательно забери, иначе из принципа устрою небольшой скандал". Но когда я уже прошёл мимо площади и до пункта выдачи оставалось пройти ещё половину пути от моей припаркованной машины, вдруг подумал, что несколько цифр в номере заказа какие‑то неудачные. И я развернулся и пошёл обратно. Не стал забирать её заказ. Почему-то я подумал об этом. В конце концов, есть еще и банальная эстетика. Элементарный инстинкт. Что называется, каждому свое. Например, гей-парады на Западе лучше, чем отрезанные бараньи головы на Курбан-байрам на варварском Востоке. Немецкий "БМВ" лучше тольяттинской "Лады". В конце концов, любая Аргентина будет лучше любой России. "А у нас много денег?" — спросила в этом супермаркете маленькая девочка, видимо, свою мать, когда та что-то выбирала на витрине с кефиром, молоком, сметаной и остальными молочными продуктами. В этот момент я стоял рядом с ними, но не расслышал, что женщина ответила маленькой девочке. Почему-то я подумал об этом. Ведь я в своей жизни именно в Санкт-Петербурге вживую видел известного российского телеведущего Владимира Соловьева только один раз. Это было в декабре 2011 года. Я случайно столкнулся с ним, когда тот входил в здание по адресу: площадь Александра Невского, 2 — это гостиница "Москва", напротив которой расположена Александро-Невская лавра. Почему-то я подумал об этом. Забавно, это забавно. Эта православная татарка из Санкт-Петербурга неожиданно решила примириться со своим давним знакомым — его отчество, кстати, Николаевич. Его сейчас по-прежнему нет в Санкт-Петербурге, так как он живет и работает в другом городе. Ну, так сложились обстоятельства. А собственно говоря, почему? Не потому ли, что этот Николаевич в сердцах наговорил ей не только всё, что думает о ней, но и ту информацию из ее жизни, которую он мог узнать только от меня? От меня — через женщину, которая всю эту информацию этому Николаевичу об этой православной татарке и пересказала. Все банально. Все банально. Испугалась, что этот Николаевич откуда-то знает о ней слишком много. Почему-то я подумал об этом. Я вспомнил об этом случае в Москве из середины десятых годов, когда какому-то актеру в сауне женщина отрезала яички. Подсознательно я представил, что этот актер — это Россия, а эта женщина — это русский народ. Белое европеоидное население северо-восточной Европы, которое загнали в рамки под названием "русский народ" с византийским православием и пришедшей из Болгарии кириллицей, отомстило своему давнему обидчику.

Эстетика? Да! Половая связь между Нарышкиной Кристиной Алексеевной и Бенией Валерьяном Нугзаровичем — это точно не про любовь. Это просто эстетика, и ничего больше. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Небо было странным — не тёмным, но и не ясным: серо-голубым, будто выцветшим. По нему медленно тянулись тучи, и от этого казалось, что воздух стал гуще, тяжелее. Действительно, как-то становилось дышать тяжелее. Солнце? Солнце? Солнце ещё держалось, пробиваясь сквозь облака, но его свет уже не грел, а лишь подчёркивал эту гнетущую неопределённость. Точно так же сейчас выглядело и всё то, что я строил последние годы. Никакой ясности, никакого финала — только бесконечное, выматывающее "между". Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. На мне были светло‑бежевые брюки. Мятые. А вот голубая дорогая рубашка сидела ровно. Ее ткань была плотной, осязаемо качественной, и от этого возникало странное чувство: будто пока ты держишься за эту рубашку, еще можно не развалиться окончательно. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Кружили и кружили чайки. Бесчисленные. Громкие. Чайки наглые, чайки большие и толстые. Недалеко от места, где я стоял, была большая железная помойка. Я смотрел на блеклые лучи и понимал, что былые надежды больше не греют. Они стали похожи на это позднее солнце: светят, напоминают о себе, но изменить уже ничего не могут. Нужно было либо дождаться, пока всё окончательно затянет мраком, либо самому сделать шаг в неизвестность. Гнетущее ощущение. Пересохло. Пересохло в горле. Не сильно, но я бы выпил сейчас хоть что-то. И много. — Опять зависает этот интернет, опять зависает этот интернет, — произнес я негромко. Я держал в правой руке смартфон и пытался дождаться, когда на экране наконец-то загрузится нужная мне страница. Страница не загружалась. Страница не загружалась. "Печально. Действительно печально", — подумал я. Но хотелось рыдать не только из‑за этого. По правую руку от меня стояла моя мать, Пухова Татьяна Алексеевна. Метрах в десяти-пятнадцати, мне кажется. Она что‑то стирала в металлическом корыте — какое‑то бельё, видимо, наше. Она была очень мною недовольна. Всё, что произошло с нами, якобы было из‑за меня. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Эта большая железная помойка находилась на горизонте, метрах в пятидесяти, а то и дальше. За ней виднелась какая-то лесопосадка, но без высоких деревьев — всё это больше напоминало открытое поле. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Чайки кричали. Чайки кричали. Я посмотрел через левое плечо и обомлел. Двухэтажный дом, в котором на втором этаже находилась наша с мамой квартира, превратился в стоящий без движения большой автомобиль. Мне показалось, что вся наша квартира просто коллапсировала внутрь его салона. А ведь это был добротный каменный дом жёлтого цвета. Как две капли воды похожий на тот, что стоит в Кронштадте по адресу: Ленинградская улица, дом 4. Просто не в четыре этажа, а всего в два. Этот внезапно исчезнувший дом находился на самой окраине небольшого, изолированного квартала — как будто где-то на отшибе Санкт-Петербурга. Практически все дома в этом квартале были каменными и жёлтого цвета. Практически все — не больше четырёх этажей. И те, что были четырёхэтажными, как раз таки являлись почти полной копией дома в Кронштадте по адресу: Ленинградская улица, дом 4. Душераздирающее, душераздирающее здесь и сейчас. Мне хотелось рыдать ещё и просто по банальной причине: у меня болела голова. Коллапсировал только наш дом. По правую руку от меня все остальные здания оставались совершенно целыми.

"Сейчас всё это закончится. Сейчас всё это закончится", — сказал я ей дважды. Эстетика… Эстетика. Между прочим, этот термин преследует меня уже несколько дней — он стал ассоциироваться буквально с чем угодно. Из-за этого он будто оброс новыми деталями, впитал в себя личные смыслы и заиграл в мыслях живыми красками. И теперь даже думая о том, что если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались сборные Испании, Шотландии, Сенегала и Кюрасао, то это было бы всё-таки не просто неудачно, а ещё и совершенно неэстетично. Ну что же, бывает. Подумал, подумал о том, что если бы не русский народ отрезал яички России, а наоборот — Россия отрезала их русскому народу, то всё равно был бы удовлетворен. Ведь по факту ничего бы не изменилось: одно зло просто покарало бы другое зло. Бывают же такие странные интеллектуалы, ищущие оправдание для русского народа в его принадлежности к белой европеоидной расе. Живут, так сказать, одной лишь эстетикой. Но для меня эта эстетика не имеет никакого значения. Совершенно никакого. Русский народ — это азиатский зверь, который 9 мая 1945 года ради евреев всего мира надел корону на голову дьявола, став его верным слугой. Меня это вдохновляет и будоражит, если честно. Даже мурашки по коже. Я просто в восхищении. Представляю лицо этой женщины в момент, когда она в московской сауне отрезает скальпелем яички у этого актёра. Я хотел бы видеть блеск в её глазах. Холодную голову и горячее сердце, как у чекистов времён Дзержинского. И при этом — плавные, чёткие, выверенные движения, невероятное хладнокровие. Хочется, чтобы она делала всё это без лишних слов и сожалений. Хочется, чтобы всё это было красиво и безжалостно — и, если угодно, эстетично, невероятно эстетично. О, я думаю и о ней тоже — о Наталье Сергеевне Новожиловой. Замечательная женщина. Тот факт, что она, будучи русской, прекрасно знает английский язык, уже говорил о том, что она как минимум не бешеное азиатское животное. Инстинктивно я бежал от неё, так как не хотелось прикасаться грязными руками к прекрасному. Она очень, очень хороший человек с высочайшим уровнем культуры, воспитания и интеллекта. Честный, по-настоящему хороший человек. Но я боюсь честных и хороших людей. Мне кажется, что если человек честный и хороший, то с ним точно что-то не так: либо проблемы с психикой, либо он сектант. Но у Новожиловой с психикой всё было в порядке, да и сектанткой она не была. Я даже не мог в сексуальном плане подходить к ней так, как к остальным своим женщинам. Уж точно не смог бы реализовать с ней свои грязные сексуальные фантазии — те самые, какие мог воплотить с какой-нибудь доступной русской вроде этой вебкам-проститутки, Чичериной Градиславы Николаевны, с которой кому угодно и что угодно можно было делать в сексуальном плане.

Как человек, знающий историю и увлекающийся ею, вновь подумал о безумии немцев, создавших Российскую империю и управлявших ею. Александр Второй с его либеральными реформами, Александр Третий с его фантастическим низкопоклонством перед русским народом... Необъяснимая любовь к русскому народу. Фактически, конечно же, это была дорога в ад. Да, действительно, приходится вспоминать об этой азиатке Хуршеде Султоновой. Её культ завистники Суркова использовали для того, чтобы, мол, показать: это интеллектуальный тупик Суркова. Но это неправда, конечно же. По мне, Сурков если не "отец русской демократии", то точно уж как минимум "гигант мысли". Но справедливости ради, по моему мнению, не "интеллектуальный Иисус", как Яковлев. К этому человеку у меня огромное уважение — без всяких оговорок. Правда, оно совсем не такое, как к Новожиловой. Если к ней я отношусь с искренним восхищением, то здесь всё совсем по-другому. В данном случае речь идёт исключительно о признании его профессиональных качеств и практической ценности его работы. Это, можно сказать, "прикладное" уважение — за конкретные результаты, а не за образ. Выходя из здания и любуясь прекрасной сентябрьской погодой, прошёл мимо двух немолодых женщин и — представляете? — услышал краем уха, как одна говорит другой дословно: "Каждый её услышал по-своему". "О, интересно, что бы это значило?" — подумал я, вдыхая прекрасный осенний воздух. Был очень и очень удовлетворен — и морально, и физически. Ел прекраснейший плов с мясом. Обожаю плов с мясом! Подумал иронично, что человек, мыслящий категориями "Аргентин и Коста-Рик", не будет говорить нелепицу вроде: "Нет, подождите, когда Россия отрезает яички русскому народу — это не зло, ведь в этом случае она становится на сторону прогресса. А вот если русский народ отрезает яички России, то это в любом случае плохо, ведь русские к прогрессу не приспособлены априори". Представляете? Вот именно так и подумал. Сугубо иронично. Подумал философски о Путине: вот стоило ему, придя к власти, начать массово истреблять русских, так тут же в России всё, к чему он прикасался, начало превращаться в золото. С Натальей Сергеевной… с Новожиловой… даже имя её хочется произносить тише, будто оно слишком светлое для моих мыслей. Подумал, подумал об этом: собственными руками разрушил отношения с этой прекрасной женщиной — с Новожиловой Натальей Сергеевной. Решил не портить её мир своим присутствием, не разрушать его. Видимо, поступил по-человечески.

Иронично, конечно. Как человек, любящий свою родину — то есть европейский Санкт-Петербург, созданный когда-то Петром Великим и немецкой диаспорой для европейцев, — я просто не могу не желать ему вернуться когда-нибудь, как говорится, в родную гавань. То есть туда, где Люксембург, где Лихтенштейн. Безусловно, это абсурд, нелепица и глупость. Но зато мечта… А мечта вообще не должна быть достижимой, скажу я вам. Достижимы должны быть цели, а не мечта. В этом ведь вся её прелесть — она где-то там, за горизонтом, и просто светит, чтобы ты шёл вперёд. В реальном же мире не до мечтаний. Здесь и сейчас работает простая и жестокая логика: выбор между двух зол — Россией и русскими. И ничего больше. И всё равно, без лишних драм, я сейчас выбираю Россию. — Ладно, ладно, — бормочу себе под нос, — я ведь человек прогрессивный. И как человек, мыслящий категориями Аргентин, Коста-Рик и Ангол — о, куда же без неё, прекрасной, где запретили христианство и ислам! — я, безусловно, не без удовольствия наблюдаю за тем, как одно зло уничтожает другое. Парадоксально, да? Желать, чтобы Санкт-Петербург наконец освободился от российских оккупантов, но при этом... оставаться на стороне России. Безусловно, я на стороне Путина. Я искренне желаю, чтобы путинский спецназ "Ахмат" полностью очистил от русских весь Донбасс. Пусть там будут жить настоящие россияне, русскоязычные — то есть мусульмане из Средней Азии и Кавказа. Рад, очень рад, что в Санкт-Петербурге, в том числе благодаря культу Султоновой, громили русских неонацистов. Русские не достойны этой элитарной идеологии. Белое европеоидное население — да, достойно теоретически, но пока оно не освободится от всего русского и всё это русское не забудет навсегда, как страшный сон, пока не заменит это русское на что-то безусловно прогрессивное — точно не достойно. Иронично подумал: удел русских — это Ленин на Красной площади. Он там будет лежать до тех пор, пока последнему этническому русскому в России не отрежут голову. Самое страшное — это разговоры о перезахоронении Ленина. Это очень пугает. Безусловно. Когда в Санкт‑Петербурге взорвали памятник Ленину у Финляндского вокзала, по коже безусловно пробежали мурашки от ужаса — но не горячие, а ледяные, как сквозняк из разбитого окна. Посмотрел. Посмотрел на рукав. Где‑то испачкался немного. О, подписал, подписал этот документ. Замечательно. Без пафоса, просто факт. И подумал потом: о, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались бы, соответственно, сборные Бельгии, Австралии, Южной Африки и Гаити. Ничего особенного. Просто день, который тянется, как все остальные. Парадоксально, да? — Трещи, трещи, трещи, — сказала она мне трижды по телефону. Хотя нет… Чего же здесь парадоксального? Эмоции — привычные эмоции.

Парадоксально, да? В голове всё крутится и несётся. Странный этот термин — "элитарная". Неподходящий, будто натянутый на вещь, которой тесно в таком ярлыке. Он сразу возводит некую невидимую стену: мол, это только для избранных. Можно подумать, что только избранным доступен здравый смысл. Элитарная идеология? Элитарная идеология? Зато звучит увлекательно. Как пароль в закрытый клуб, куда пускают только тех, кто правильно кивает и вовремя вставляет умные слова. "О мои мысли… Они как пел Газманов — скакуны", — подумал я. Фантастическая, фантастическая картина. Сосны, стекло, бетон, люди. Асфальт. И я посреди всего этого, будто лишний элемент, который забыли убрать из кадра. И это спустя, наверное, минут десять после того, как я стоял в окружении всех этих бесчисленных высоких сосен около этого странного торгового центра, из которого только что вышел. Но сейчас я уже не стоял, а шёл. И теперь — то ли просто из громкоговорителей на этой улице, то ли у меня из наушников — звучала уже совсем другая мелодия, чем тогда, у этого торгового центра. Это была "Hot Stuff" от Kygo & Donna Summer. Под этот бит. Под этот бит, мимо витрин, мимо сосен, туда, где город и лес наконец-то договаривались между собой, а я был тем, кто слышал оба голоса. Стекло засверкало, бетон будто потеплел. На ней были шикарнейшие светло-коричневые сапоги до самых колен и это шикарнейшее вишнёвое пальто — она так ярко выделялась на фоне всего этого серого города. Я шёл позади неё, всего в полуметре. И моя левая рука… Она не касалась её спины. Она просто висела в воздухе, пытаясь сымитировать объятие, которого ещё не было. Классная, просто классная фигурка! Чёткий шаг, чёткая походка — как у самой породистой лошади в мире. Длинные волосы... На секунду мне даже показалось, что это может быть Ирина Алексеевна Волковинская в возрасте где-то двадцати пяти лет. Но потом я, естественно, подумал, что это Новожилова Наталья Сергеевна — и ей тоже где-то двадцать пять лет. Мысли неслись. Мысли неслись. Подумал, подумал о том, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались сборные Франции, Кюрасао, Колумбии и Египта. А вот группа с Бельгией, Австралией, Южной Африкой и Гаити показалась мне неудачной. Всё-таки лучше бы такой группы на чемпионате мира по футболу 2026 года не было. Хотелось. Хотелось просто отпустить поводья и дать этим мыслям проскакать. Я остановился у витрины, глубоко вдохнул.

Подумал о том, что памятники Ленину — это всё-таки напоминание о хоть каком-то прогрессе на территории России, где живут русские. Она попросила меня доесть этот диковинный виноград с косточками — якобы у неё от него небольшая аллергия, и она даже немного зачесалась. "А зачем ты тогда столько его съела?" — резонно спросил я её. На вопрос, где я был, я ответил правду: был в банке. Парадоксально, да? Сказал чистую правду, хотя, наверное, можно было бы и поинтереснее что-нибудь придумать. Восхитился этим сентябрьским солнцем — молодым осенним. В воздухе лёгкий, приятный холодок, но совершенно не холодно. Шикарный всё-таки у нас вид с балкона. Чего уж тут лукавить. Рассказала мне, что эта немолодая уже семейная пара собирается продавать свой дом — всего за тридцать миллионов рублей. Я немного удивился. И подумал романтично: может быть, они собираются уезжать из России навсегда. Подумал, подумал о том, как было бы замечательно, если бы на чемпионате мира по футболу 2026 года в одной группе оказались сборные Нидерландов, Швейцарии, Южной Африки и Ирака. Разговор с Максимом Алексеевичем из Ярославля, который позвонил сегодня, был недолгим, но оставил очень приятное впечатление. Странно, очень странно: будто я сижу в совершенно обычной поликлинике, только вокруг нет ни души. При этом я не пациент, ожидающий приёма, а возлюбленный тридцатилетней женщины, которая здесь работает — скорее всего, врачом — и пока просто не может освободиться. Белые полы, такие же стены и двери. Как будто кто-то стёр из помещения всё лишнее и оставил только ожидание. В такой тишине даже время, кажется, движется медленнее. Если честно, мне надоело то и дело доставать из кармана пиджака телефон, чтобы просто посмотреть на часы. И вот наконец по левую руку от меня открывается одна из них: в белоснежном халате выходит она — шикарная длинноволосая блондинка с идеальной фигурой. Она как две капли воды похожа на Наталью Владимировну Тупикову из города Ломоносова, которая, в свою очередь, копия певицы Люси Чеботиной. Признаться, каждый раз, когда в машине по радио начинает играть Люся Чеботина, я автоматически вспоминаю Наталью Владимировну. О — у неё в руках какой-то лист бумаги, и она приветливо, как-то по-особенному счастливо посмотрела на меня. "Привет", — бросила она на ходу, но тут же добавила, что ей нужно срочно забежать в один кабинет. И побежала не ко мне, а мимо — мимо меня, мимо всего этого томительного ожидания. За углом, за дверью по правую руку от меня — а это был как раз вход в тот самый коридор, где я сидел, — её кто-то окликнул. Голос был незнакомый, и в этой стерильной тишине он прозвучал неожиданно громко. Замечательная, просто замечательная атмосфера, несмотря на место — какая-то поликлиника, скорее всего. Так много белого цвета и так много яркого солнца, которое пробивалось в коридор через окна. Сами окна были слева от меня — я, правда, не видел их, просто как-то не обратил внимания, — но яркий свет пробивался именно по левую руку.