третьего октября две тысячи двадцать шестого года

Удивительно, конечно, какие вещи иногда происходят. Что ни говори. Я совершенно не помню, каким образом оказался в этой странной, чужой квартире вместе со своей матерью, Пуховой Татьяной Алексеевной. Само жилье находилось в старой советской "брежневке". Мельком бросив взгляд в окно, я сразу узнал эти обветшалые дома, облицованные белой и цвета морской волны плиткой — они выглядели точно так же, как пятиэтажки и панельные многоэтажки в «новом районе» города Ломоносова. Но внутреннее чутьё вкупе с этим самым видом из окна ясно давали понять — мы определённо не в Ломоносове.

Мы находились в вытянутой прямоугольной комнате. Помимо нас здесь присутствовала какая-то семья — немолодые супруги лет пятидесяти и их сын. Мальчик беспрестанно двигался, перебегая из нашего помещения в соседнюю комнату, расположенную слева от меня. Путь его пролегал через широкие распашные двери, установленные аккурат посередине разделяющей эти две комнаты стены.

Сам я сидел на стуле возле массивного деревянного стола — большого, со сглаженными углами, образующими округлый прямоугольник. Под столом, раскинувшись почти на всю комнату, лежал огромный тяжелый ковер советской эпохи. Мне мельком показалось, что он красного цвета, очень пыльный и грязный, но, возможно, он просто такой сам по себе. Да, действительно, именно так, именно так.

Вся обстановка вокруг дышала духом семидесятых или восьмидесятых годов. В дальнем конце комнаты, прямо напротив окна, стоял старый, потертый, но бережно сохраненный сервант родом из шестидесятых, за стеклами которого виднелись какие-то фотографии. А вдоль стены, в промежутке между окном и этим сервантом, удачно расположилась другая мебельная стенка — более современная, темная, словно "прибывшая" из восьмидесятых. Ей-богу, такая небольшая и аккуратная — она мне очень понравилась! И на эту стенку из восьмидесятых очень красиво время от времени падал солнечный свет.

"Альбатрос, альбатрос", — дважды подумал я, причём второе слово про себя произнёс более протяжно, с долгим «с» на конце.
Моя мать, Пухова Татьяна Алексеевна, сидела спиной к окну, ведя неспешный разговор с немолодой парой. В руках у женщины — хозяйки этой квартиры — была обыкновенная школьная тетрадь, чья ядовито-зеленая обложка сразу бросалась в глаза. Она сосредоточенно что-то в нее вписывала. Взглянув ближе, я различил неровные ряды цифр и денежных сумм — одни из них были жирно перечеркнуты, другие оставались нетронутыми. В этот момент меня пронзила отчетливая мысль: мама одалживает у них деньги, а эти люди — самые настоящие подпольные ростовщики. Поэтому в этот момент я очень расстроился и подумал: «Зачем нам у кого-то одалживать деньги, если мы в них не нуждаемся?».

Затем мы все вместе подошли к окну. Вид оттуда открывался отвратный, и сразу чувствовалось, какой на улице лютый холод. Мы находились примерно на шестом этаже массивного пятнадцатиэтажного дома. Я занял место у левого края оконного проема, но взгляд мой падал вправо. За стеклом царила глухая, студеная зима. По ощущениям, время близилось к одиннадцати часам утра. Округлый пейзаж окутывало тяжелое, серое северное небо. Рождалось полное ощущение, что мы находимся не в моем родном Санкт-Петербурге, а где-то в Заполярье или Сибири — в Норильске, Братске или ином огромном, суровом промышленном городе. Причём в городе, построенном именно в брежневскую эпоху. Именно так промелькнуло у меня в голове.

Где-то там, в отдалении на горизонте, выделялась огромная тепловая станция или АЭС с трубой. Из неё валил густой дым. Неприятно было смотреть на этот густой чёрный дым — он портил всю картину. Перед домами расстилался огромный пустой проспект, слегка припорошенный снегом. На его пустынной полосе едва заметно двигалась одинокая снегоуборочная машина. Эта снегоуборочная машина двигалась от нас, а не к нам.

О, вы знаете, ей-богу, в этот момент моё тело пронзил даже некоторый лёгкий приятный холодок, а в голове зазвучала ритмичная мелодия из эпизода фильма «Никита» Бессона, где киллер Виктор входит в здание и поднимается на лифте. Между этим проспектом и нашим домом лежало огромное, ничем не заполненное пространство, придававшее картине особую монументальность. Это было невероятно атмосферное и одновременно ужасающее зрелище. Повсюду, куда ни посмотри, стояли такие же пятнадцатиэтажные брежневки белого и бирюзового цвета. Они были выстроены ломаными линиями под небольшим углом друг к другу — словно гигантские, слегка недоразложенные раскрытые книги, застывшие среди бескрайней зимней стужи.
— Нет, друзья, это точно не Кронштадт и не Ломоносов. И даже Купчино и Фрунзенский район не могли быть настолько ужасными… Хотя, пожалуй, Купчино и Фрунзенский район всё-таки могли бы, — подумал я. Да, действительно, всё так и было. Именно так.

После «смотрин» в окно мы все вновь оказались около стола. К нам присоединилась новая компания людей — человек десять, наверное, а может быть, чуть меньше. Это были практически одни женщины лет тридцати-сорока, и почти все они были в свитерах. Возникло стойкое ощущение, что здесь готовились что-то праздновать. Что-то обсуждали, в том числе и цифры из этой тетради. Кажется, какая-то женщина в руках несла что-то похожее на тарелки. Да, действительно, всё так и было. Именно так.

Видимо, мы покинули эту странную квартиру. Совершенно не помню, как спускались на лифте и выходили из парадной. Вот мы с мамой, Пуховой Татьяной Алексеевной, выходим из-под какой-то арки — и она уж очень знакомая. Я крепко держу руку своей мамы, Татьяны.

Проходим арку, и передо мной открывается этот удивительный вид. Девятнадцатый квартал, те самые девяностые. Зима, студёная и суровая. Солнечные лучи играют на окнах. За спиной — дом на улице Литке, а впереди — детский сад на Кронштадтском шоссе, 34, корпус 2. Ох… Вот это да! Вот это да… Мой родной Кронштадт… Кронштадт девяностых! Снег вокруг лежал настолько чистый и белый, что у меня, тогда ещё ребёнка, сразу выступили слёзы. Зато этот пронзительный холод совсем не пугал — меня согревало то, что рядом была мама, Пухова Татьяна Алексеевна. Да, это мой родной Кронштадт — девятнадцатый квартал, девяностые… Удивительно, конечно, какие вещи иногда происходят. Время будто застыло: перед глазами тянется замедленная съёмка этих домов — то солнечных, то по-зимнему строгих. Смотрю на всё это, а в голове сама собой звучит To Let Myself Go — The Avener feat. Ane Brun.

~ третьего октября две тысячи двадцать шестого года ~