Я представил, что всё только что увиденное могло произойти в моей родной квартире на улице Станюковича в Кронштадте. Но тогда бы она выглядела совершенно иначе, полностью перестроенная пространством сна. Я стоял в этом очень длинном коридоре, спиной почти вплотную к двери кладовки — туда, где в моей реальной квартире из детства находилась входная дверь. Под ногами красиво поблёскивал паркет, выложенный ёлочкой. Невозможно не отметить: паркет очень высокого качества. Мой взгляд был направлен вперёд, в сторону Приморска, где теперь располагалась новая входная дверь. Туда же, в сторону Приморска, смотрели туалет и ванная комната. По левую сторону от меня, буквально за левым плечом, находилась огромная гостиная — комната номер один. Сразу за ней по всей левой стороне тянулась длинная глухая стена, на которой больше не было ни единой двери. Зато были эти обои с рисунком под красный кирпич. Справа от меня располагалась комната номер два, занявшая место реальной кухни. Чуть дальше по правой стороне уходили ещё одна или две комнаты — судя по всему, квартира превратилась в трёх- или четырёхкомнатную. Почти у самой входной двери, на которую я смотрел, из главного коридора направо уходил отдельный коридор, ведущий на кухню. Окна этой кухни действительно выходили на Сестрорецк. И правда, как-то странно. Планировка была странной: в сторону Сестрорецка смотрели почти все помещения, кроме комнаты номер один, которая была обращена в противоположную сторону — к Большой Ижоре. Посмотрев на окно первой комнаты через левое плечо, я увидел солнечный свет и чьи-то далёкие окна. Это были точь-в-точь красные кирпичные высотки девятнадцатого квартала в Кронштадте. Я повернулся через правое плечо и взглянул на большое окно во второй комнате — там открывался точно такой же вид. Внезапно раздался резкий, неожиданный звонок в дверь. Меня пронзила мысль: было бы хорошо, если бы она не подходила и не открывала. Так и случилось. Поддавшись тревоге, я успел спрятаться во второй комнате за дверью. Когда звонок прошёл, я снова вышел в главный коридор. Она подошла ко мне и спокойно произнесла: — Я опоздала. Тот, кто звонил, видимо, уже ушёл. На душе стало как-то радостно. За окнами стоял яркий солнечный день. Появилось отчётливое ощущение, будто мы только что избежали чего-то очень плохого — чего-то, что обязательно должно было случиться, но, к счастью, так и не произошло. И всё‑таки я в ужасе от её фирменной фразы: "Ремонт в трусишках, ремонт в трусишках". Я злился, очень злился, когда она это говорила. И когда она мне это говорила, я в свою очередь обзывал её психопаткой. И, видит бог, мне не было стыдно. Нисколько не было.

Пространство, в котором я находился, смутно напоминало мне место около станции метро "Ломоносовская". Это определенно было не оно, но архитектура и линии улиц рождали четкую ассоциацию — будто я вижу эту площадь много лет спустя, в далеком будущем. Всё здесь выглядело совершенно иначе. Странно, но во сне мне казалось, будто мне уже лет пятьдесят или даже шестьдесят. На душе было удивительно легко и радостно — меня переполняло счастье оттого, что у моих детей всё в порядке и жизнь у них складывается благополучно. Я направлялся к ультрасовременному зданию из прозрачного стекла. Зашел внутрь и как-то сразу оказался на платформе — на эскалаторе никуда спускаться не пришлось. Станция снова напомнила мне "Ломоносовскую" в Санкт-Петербурге, но в каком-то футуристическом исполнении. Народу почти не было, а в самом конце платформы я остался практически один. Остановившись возле женщины в форме — судя по всему, местной сотрудницы, — я что-то ей сказал. Мы улыбнулись друг другу, и я, повернувшись к ней спиной, пошел к выходу. Справа от себя, около длинной каменной стены, я заметил лоток с глянцевыми журналами и прямо обомлел. С обложек на меня смотрели названия из моего детства. Меня поразило, как они до сих пор могут выпускаться, да еще и в таком красивом, современном оформлении. "Надо же, бумажные журналы все еще выходят, — с удивлением подумал я. — И их до сих пор покупают, это замечательно". Я взял три журнала разного формата, причем один из них был совершенно квадратным. В этот момент меня накрыл сильный прилив счастья. С журналами в руках я вышел на улицу, снова оказавшись в этом солнечном пространстве. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. На небе сияло солнце — его блики играли в оконных стёклах и мелькали в очках прохожих Дышалось легко, а мысли были исключительно позитивными и обнадеживающими. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. Я выглядел шикарно: на мне были элегантные брюки, черный полуплащ и лакированные ботинки, а в правой руке я уверенно держал коричневый портфель. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. Я держал журналы то в одной руке, то в другой — вместе с портфелем. Но никак не мог положить их в портфель. Удивительно, конечно, но всё так и было, ей‑богу. Я никогда не носил наручные часы — в отличие и от Путина, который носит их, пусть и на правой руке, и от своего старшего брата Антона Олеговича Пухова. Часы ассоциируются у меня с чем-то мрачным: кажется, будто они отсчитывают время до конца. Ну, вы сами понимаете, до какого конца. То есть до смерти. Но в этот момент они бы мне пригодились — я совершенно не знал, который сейчас час.

Я представил, что очки, которые были на мне, — это телевизор. Жуткое, чудовищное ощущение. Картинка в них была черно-белой, с тяжелым коричневым оттенком. Вокруг был Санкт-Петербург — по крайней мере, мне так казалось, хотя я мог и ошибаться. Слева тянулся широкий проспект, за которым угадывалось нечто, похожее на Неву: перед водой, сразу за дорогой, шла пешеходная зона и гранитная набережная. Сам проспект был перекрыт, машины по нему не ехали. Небо было серое, дождливое. На душе было пусто, тягостно, и не покидало чувство полной бессмысленности всего происходящего. Сначала я шел вместе с огромной толпой. В какой-то момент мне это надоело, и я перебежал дорогу. От этого на душе стало еще тяжелее. Теперь я был совершенно один, а с противоположной стороны проспекта на меня смотрели тысячи людей — просто потому, что я шел в одиночестве. Это было ужасно, просто ужасно. Я продолжал идти. Мелкий, мерзкий моросящий дождь никак не унимался. Мой капюшон от него толком не защищал. Перед глазами, словно на экране, в самом левом углу плескалась река, как две капли воды похожая на Неву. Чуть ближе к центру тянулись гранит и мостовая, по которой я шагал в полном уединении, а впереди, на перекрытом шоссе, стояли армейские грузовики. Вдруг все взгляды устремились на один из этих грузовиков. Он сорвался с места, понесся по проспекту, на полной скорости пробил массивные, но невысокие чугунные ограждения — больше декоративные, чем защитные — и полетел в воду. Всё произошло прямо перед моими глазами, словно в замедленной съемке: грузовик покадрово двигался из правой части моего импровизированного экрана в левую, пока грациозно не упал в реку. Я решил поскорее покинуть это место. Краем уха я услышал, как какой-то военный в форме сказал, что водитель-солдат таким образом покончил с собой. Меня это удивило: грузовик еще даже не успел утонуть, а он уже заявляет о самоубийстве. Пока все взоры были прикованы к месту происшествия, я решил воспользоваться моментом и снова перебежать на ту сторону, где шла толпа. В процессе я снял очки — и мгновенно обнаружил себя на какой-то автобусной остановке. Обстановка резко изменилась: это было похоже на пригород, явную сельскую местность, но где-то недалеко от города. Остановка была старой, железной. Через дорогу от нее виднелось небольшое озеро. Машин здесь почти не было, но те немногие, что проезжали, двигались в сторону виднеющегося вдали оживленного района с многоэтажками. На остановке была только одинокая женщина, которая ждала свой транспорт. Я зашел внутрь железной автобусной остановки и сел на скамейку прямо около неё. Вскоре подошел автобус, и она села в него. Я попытался разглядеть номер уезжающего автобуса, но смог уловить только цифры "4" и "6" — сам номер маршрута я так и не понял. Автобус уехал, а я остался на этой остановке в полном одиночестве. Автобус уехал в правую от меня сторону, пока я сидел и смотрел на озеро за дорогой — оно было прямо по центру. Я продолжал ждать некий автобус, который должен был подойти слева. Стояла хорошая, в меру солнечная погода. По крайней мере, дождь не шёл. На мне уже не было этой промокшей куртки с нелепым, нефункциональным капюшоном. Видимо, я выбросил её — как ненужную вещь.

Удивительно, конечно, какие вещи иногда происходят. Что ни говори. Я совершенно не помню, каким образом оказался в этой странной, чужой квартире вместе со своей матерью, Пуховой Татьяной Алексеевной. Само жилье находилось в старой советской "брежневке". Мельком бросив взгляд в окно, я сразу узнал эти обветшалые дома, облицованные белой и цвета морской волны плиткой — они выглядели точно так же, как пятиэтажки и панельные многоэтажки в «новом районе» города Ломоносова. Но внутреннее чутьё вкупе с этим самым видом из окна ясно давали понять — мы определённо не в Ломоносове.

Мы находились в вытянутой прямоугольной комнате. Помимо нас здесь присутствовала какая-то семья — немолодые супруги лет пятидесяти и их сын. Мальчик беспрестанно двигался, перебегая из нашего помещения в соседнюю комнату, расположенную слева от меня. Путь его пролегал через широкие распашные двери, установленные аккурат посередине разделяющей эти две комнаты стены.

Сам я сидел на стуле возле массивного деревянного стола — большого, со сглаженными углами, образующими округлый прямоугольник. Под столом, раскинувшись почти на всю комнату, лежал огромный тяжелый ковер советской эпохи. Мне мельком показалось, что он красного цвета, очень пыльный и грязный, но, возможно, он просто такой сам по себе. Да, действительно, именно так, именно так.

Вся обстановка вокруг дышала духом семидесятых или восьмидесятых годов. В дальнем конце комнаты, прямо напротив окна, стоял старый, потертый, но бережно сохраненный сервант родом из шестидесятых, за стеклами которого виднелись какие-то фотографии. А вдоль стены, в промежутке между окном и этим сервантом, удачно расположилась другая мебельная стенка — более современная, темная, словно "прибывшая" из восьмидесятых. Ей-богу, такая небольшая и аккуратная — она мне очень понравилась! И на эту стенку из восьмидесятых очень красиво время от времени падал солнечный свет.

"Альбатрос, альбатрос", — дважды подумал я, причём второе слово про себя произнёс более протяжно, с долгим «с» на конце.
Моя мать, Пухова Татьяна Алексеевна, сидела спиной к окну, ведя неспешный разговор с немолодой парой. В руках у женщины — хозяйки этой квартиры — была обыкновенная школьная тетрадь, чья ядовито-зеленая обложка сразу бросалась в глаза. Она сосредоточенно что-то в нее вписывала. Взглянув ближе, я различил неровные ряды цифр и денежных сумм — одни из них были жирно перечеркнуты, другие оставались нетронутыми. В этот момент меня пронзила отчетливая мысль: мама одалживает у них деньги, а эти люди — самые настоящие подпольные ростовщики. Поэтому в этот момент я очень расстроился и подумал: «Зачем нам у кого-то одалживать деньги, если мы в них не нуждаемся?».

Затем мы все вместе подошли к окну. Вид оттуда открывался отвратный, и сразу чувствовалось, какой на улице лютый холод. Мы находились примерно на шестом этаже массивного пятнадцатиэтажного дома. Я занял место у левого края оконного проема, но взгляд мой падал вправо. За стеклом царила глухая, студеная зима. По ощущениям, время близилось к одиннадцати часам утра. Округлый пейзаж окутывало тяжелое, серое северное небо. Рождалось полное ощущение, что мы находимся не в моем родном Санкт-Петербурге, а где-то в Заполярье или Сибири — в Норильске, Братске или ином огромном, суровом промышленном городе. Причём в городе, построенном именно в брежневскую эпоху. Именно так промелькнуло у меня в голове.

Где-то там, в отдалении на горизонте, выделялась огромная тепловая станция или АЭС с трубой. Из неё валил густой дым. Неприятно было смотреть на этот густой чёрный дым — он портил всю картину. Перед домами расстилался огромный пустой проспект, слегка припорошенный снегом. На его пустынной полосе едва заметно двигалась одинокая снегоуборочная машина. Эта снегоуборочная машина двигалась от нас, а не к нам.

О, вы знаете, ей-богу, в этот момент моё тело пронзил даже некоторый лёгкий приятный холодок, а в голове зазвучала ритмичная мелодия из эпизода фильма «Никита» Бессона, где киллер Виктор входит в здание и поднимается на лифте. Между этим проспектом и нашим домом лежало огромное, ничем не заполненное пространство, придававшее картине особую монументальность. Это было невероятно атмосферное и одновременно ужасающее зрелище. Повсюду, куда ни посмотри, стояли такие же пятнадцатиэтажные брежневки белого и бирюзового цвета. Они были выстроены ломаными линиями под небольшим углом друг к другу — словно гигантские, слегка недоразложенные раскрытые книги, застывшие среди бескрайней зимней стужи.
— Нет, друзья, это точно не Кронштадт и не Ломоносов. И даже Купчино и Фрунзенский район не могли быть настолько ужасными… Хотя, пожалуй, Купчино и Фрунзенский район всё-таки могли бы, — подумал я. Да, действительно, всё так и было. Именно так.

После «смотрин» в окно мы все вновь оказались около стола. К нам присоединилась новая компания людей — человек десять, наверное, а может быть, чуть меньше. Это были практически одни женщины лет тридцати-сорока, и почти все они были в свитерах. Возникло стойкое ощущение, что здесь готовились что-то праздновать. Что-то обсуждали, в том числе и цифры из этой тетради. Кажется, какая-то женщина в руках несла что-то похожее на тарелки. Да, действительно, всё так и было. Именно так.

Видимо, мы покинули эту странную квартиру. Совершенно не помню, как спускались на лифте и выходили из парадной. Вот мы с мамой, Пуховой Татьяной Алексеевной, выходим из-под какой-то арки — и она уж очень знакомая. Я крепко держу руку своей мамы, Татьяны.

Проходим арку, и передо мной открывается этот удивительный вид. Девятнадцатый квартал, те самые девяностые. Зима, студёная и суровая. Солнечные лучи играют на окнах. За спиной — дом на улице Литке, а впереди — детский сад на Кронштадтском шоссе, 34, корпус 2. Ох… Вот это да! Вот это да… Мой родной Кронштадт… Кронштадт девяностых! Снег вокруг лежал настолько чистый и белый, что у меня, тогда ещё ребёнка, сразу выступили слёзы. Зато этот пронзительный холод совсем не пугал — меня согревало то, что рядом была мама, Пухова Татьяна Алексеевна. Да, это мой родной Кронштадт — девятнадцатый квартал, девяностые… Удивительно, конечно, какие вещи иногда происходят. Время будто застыло: перед глазами тянется замедленная съёмка этих домов — то солнечных, то по-зимнему строгих. Смотрю на всё это, а в голове сама собой звучит To Let Myself Go — The Avener feat. Ane Brun.

~ третьего октября две тысячи двадцать шестого года ~